Солдаты, охранявшие выезд из города, отдали честь, и они беспрепятственно выехали из Джексонбурга. Все молчали.
— Я пришлю тебе открытку, — сказала наконец Кэтхен, — чтобы ты знал, что у нас все в порядке.
Когда они добрались до реки, уже светало. Река возникла перед ними неожиданно, черная и стремительная, в низких берегах. Уильям и Кэтхен вновь, как когда-то, собрали каноэ, работа была привычной, но теперь они делали ее без прежнего азарта. Немец сидел на подножке автомобиля, снова впав в оцепенение. Глаза его были открыты, рот тоже. Когда лодка была готова, они позвали его.
— Какая маленькая! — сказал он.
Уильям стоял по колено в воде среди камышей, с трудом удерживая каноэ. Река тащила его за собой. Кэтхен, отчаянно балансируя, забралась в лодку, держась рукой за плечо Уильяма. Немец последовал за ней, и лодка почти целиком погрузилась в воду.
— Мы ничего не можем с собой взять, — сказала Кэтхен.
— Моя лодка в Мату-Гросу имела в длину двадцать футов, — заплетающимся языком сказал немец, — она перевернулась и ушла под воду, как камень. Двое слуг утонули. Они предупреждали, что так будет.
— Если мы доберемся до французской территории, — сказала Кэтхен, — что нам делать с лодкой? Оставить там? Она тебе будет нужна?
— Нет.
— Мы можем продать ее и выслать тебе деньги.
— Да.
— Или можем сохранить эти деньги, пока не доберемся до Европы. Оттуда легче послать.
— Это все абстрактные рассуждения, — нетерпеливо заявил проснувшийся вдруг немец. — Вопрос представляет чисто академический интерес. Мы не доберемся до французской территории. Пора.
— До свидания, — сказала Кэтхен.
Их колени соприкасались, они выжидательно смотрели друг на друга, будто собирались пуститься вплавь по искусственным водам ярмарочного озера. Влюбленные, устроившие пикник за городом, стоявшие рядом в очереди и теперь медлившие, прежде чем остаться наедине среди гротов и прозрачных лагун.
Уильям отпустил лодку. Она дважды повернулась вокруг своей оси, выбираясь на середину реки, там ее подхватило сильное течение, она понеслась, бешено вращаясь, вниз и исчезла в рассветном воздухе.
Уильям вернулся к себе, в пустую комнату. В его отсутствие бой принес обратно остатки Рождественского ужина и аккуратно разложил их на письменном столе. На кровати валялась полая туба, но в ней не было никаких известий для Уильяма. Он сел к столу и, не отрывая глаз от жестянки из-под миндаля, начал печатать сообщение для «Свиста».
— Отнеси на радиостанцию, — приказал он бою. — Сиди на ступеньках, пока не откроется. Потом возвращайся и сиди на ступеньках здесь. Никого не впускай. Я буду спать.
Но долго спать ему не пришлось.
Бой принялся трясти его за плечо в половине одиннадцатого.
— Слать нет, — сказал он, возвращая Уильяму телеграмму.
Уильям с трудом открыл глаза после короткого сна.
— Почему?
— Джексоны нет. Правительство нет. Слать нет.
Уильям оделся и пошел на радиостанцию. В окошечке приветливо улыбалось черное лицо: крахмальный воротничок, галстук-бабочка, длинный мундштук из слоновой кости — чемпион по боксу.
— Доброе утро, — сказал Уильям. — Надеюсь, вы не слишком обижены на козу. Где телеграфист?
— Он взял небольшой отпуск. Вместо него сегодня я.
— Мой слуга говорит, что у него отказались взять эту телеграмму.
— Правильно. Мы очень заняты сейчас государственными делами. Думаю, мы будем заняты весь день, возможно, несколько дней. Напрасно вы вчера не отправились со мной в путешествие. Может, хотите пока ознакомиться с нашим манифестом? Насколько я понимаю, вы не читаете по-эсмаильски?
— Нет.
— Варварский язык. Меня ему никогда не учили. Скоро мы сделаем государственным языком русский. Вот английская копия.
Он протянул Уильяму листок красной бумаги, где сверху было напечатано «ПРОЛЕТАРИИ ЭСМАИЛИИ, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!», и захлопнул окошечко.
Уильям вышел на залитую солнцем улицу. Негр, стоявший на стремянке, закрашивал название Джексон-стрит. Фасад почты украшали нарисованные через трафарет серп и молот, над ними безжизненно висел красный флаг. Уильям читал манифест.
«… ДОБЫЧА ПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ РАБОЧИМИ И ДЛЯ РАБОЧИХ… НЕМЕДЛЕННО ПРИВЛЕЧЬ ДЖЕКСОНОВ К СУДУ… ОБВИНЕНИЕ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЕ… ЛИКВИДИРОВАНЫ… НОВЫЙ КАЛЕНДАРЬ. ПЕРВЫЙ ГОД СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ ЭСМАИЛИИ…»
Он смял листок в красный шарик и бросил его козе, которая заглотнула его, словно устрицу.
Он стоял на веранде и смотрел через двор на дряхлую мансарду, откуда Кэтхен улыбалась ему обычно в это время и звала к Попотакису.