Но зазвонил неожиданно не телефон, а звонок входной двери. Нина Ивановна вытерла руки фартуком и заглянула в глазок. Время беспокойное, и хоть красть в их квартире было нечего, потому что скрипку Гертруда взяла с собой, собираясь вечером постоять немного в переходе, но, как говорится, береженого бог бережет.
На лестничной площадке стояла незнакомая женщина средних лет, так же, как Нина Ивановна, по утреннему времени непричесанная, в халате и домашних тапочках. Вид у нее был весьма недовольный.
– В чем дело? – недоуменно осведомилась Нина Ивановна.
– В чем дело? Откройте! Вы меня заливаете!
Нина Ивановна испуганно загремела замками. Протечки были ее кошмаром. В их доме такие ненадежные перекрытия, что достаточно было пролить на пол стакан чаю, чтобы у соседей снизу на потолке появилось пятно. Правда, эту женщину Нина Ивановна раньше вроде бы не видела, но кто знает, внизу квартира населенная, люди меняются часто, наверно, это новая жиличка…
Нина Ивановна открыла дверь, женщина сразу направилась в ванную. Нина Ивановна шла следом, горячо оправдываясь:
– Я сегодня вообще воду не включала, даже пол не мыла!
– Не знаю, не знаю! У меня такая протечка, что просто ужас! Прямо под вами! Не верите, сейчас ко мне пойдем! Наверняка у вас в ванной протекает!
Они открыли дверь ванной комнаты, и Нина Ивановна, опередив соседку, встала на четвереньки, чтобы осмотреть пол. Пол был совершенно сухой.
– Ну, посмотрите сами! – сказала она незнакомке. – Совершенно сухо!
Женщина наклонилась к ней и неожиданно быстрым движением прижала к ее лицу тряпку, смоченную остро и неприятно пахнущей жидкостью.
Нина Ивановна пыталась оттолкнуть ужасную женщину, ее возмущению не было предела. Она старалась убрать от лица пахучую тряпку, но у мнимой соседки оказались неожиданно сильные руки, а сама Нина Ивановна почувствовала вдруг сильнейшую слабость. Руки не слушались ее, в глазах потемнело, по черному полю замелькали радужные пятна… и сознание ее оставило.
Мнимая соседка убрала в карман халата пахучую тряпку и достала пузырек с прозрачной жидкостью. Она запрокинула голову жертвы, приоткрыла ей рот и капнула на язык несколько светлых капель. Затем она взяла стакан с полочки возле раковины, налила в него немного воды и вылила эту воду в приоткрытый рот Нины Ивановны.
Тело судорожно дернулось и замерло навсегда. Женщина придала трупу более естественное, на ее взгляд, положение, вытерла тряпкой все, к чему прикасалась в ванной комнате, сняла халат, надетый поверх обычной одежды, привела в относительный порядок волосы и, еще раз оглядевшись и убедившись, что никаких следов ее пребывания в квартире не осталось, ушла. Замок в двери защелкивался автоматически, ей не пришлось искать ключи. Зимняя одежда и уличные сапоги были у нее припрятаны в укромном месте на площадке нежилого верхнего этажа.
Переодевшись, невзрачная женщина средних лет не спеша спустилась по лестнице и вышла из дома. Даже если бы кто-то ее и увидел в парадной, то не обратил бы внимания и не запомнил ее.
Дома муж ждал ее, не находя себе места от волнения.
– Ну как, Машенька, как все прошло? – встретил он ее традиционным вопросом прямо в дверях квартиры.
– Не волнуйся, Митенька, все в порядке. Как планировали, так все и получилось, никаких сбоев, никаких неожиданностей.
– Ну, слава богу! Чайку выпьешь, или кофе тебе сварить?
– Да что-то у меня, Митенька, аппетит разыгрался. Давай-ка прямо сейчас пообедаем. У меня борщ вчерашний остался, и по котлетке…
– Давай, милая. Никто тебя в доме не видел?
– Никого я не встретила. Да если бы и встретила, кто меня запомнит?
– Ну что ты, – улыбнулся муж, – ты же у меня такая красавица!
– Только для тебя, милый. Только для тебя.
Двое немолодых людей жили душа в душу. Детей у них не было, как-то так, не было, и все. Они этим не интересовались, им и вдвоем было хорошо, и жили они друг для друга. У них были общие интересы, общие увлечения, даже отчество у них было одинаковое, она Марья Дмитриевна, он – Дмитрий Дмитриевич, так что люди малознакомые даже спрашивали иногда, кто они – муж и жена или брат и сестра. Что касается общих интересов, главным у них был горячий интерес, можно сказать – страсть к старинному немецкому фарфору. Если бы к ним зашел гость, он был бы поражен стройными рядами фарфоровых драгун и гренадеров, живописными группами торговцев и пастушек, чудными берлинскими тарелками, развешанными по стенам, и мейсенскими невесомыми чашечками в горках. Даже часы, мелодично отбивавшие время у них в гостиной, были из белопенного саксонского фарфора, даже зеркало в спальне обрамляли фарфоровые вычурные рамы.