***
Они зашли в скудно освещенную квартиру, где вдобавок еще и пахло сыростью. Но Петр Сергеевич не обратил на это никакого внимания – и не в таких местах бывал. Следуя врачебному инстинкту, он в который раз в своей жизни машинально пробирался за хозяином квартиры к больному. Семен Степанович тоже не говорил, а только стремительно направлялся через комнаты: в одной на веревочке висело белье, которое сушилось уже не первый день, потому что не было совершенно времени его собрать, так как приходилось возиться с полотенцами; в другой была, по-видимому, кухня или по крайней мере столовая, так как широкий фанерный стол, накрытый клееночной скатертью, явно свидетельствовал о месте принятия пищи, тем более что поодаль виднелось подобие раковины с набитой грязной посудой, по большей части в коричневом жире; третья комната была спальней, где и почивала больная. В каждой комнате было по прямоугольному окну с подоконником на уровне колен, чтобы солнечный свет помогал экономить на электричестве. На железной кровати лежала женщина, щуплая и изможденная, что резко бросалось в глаза. Она была укутана и подоткнута одеялом, «чтобы не замерзла». Неожиданно она повернула голову вправо, на вошедших, и Петр Сергеевич вздрогнул и поежился от ужаса, вызванного выражением её лица: голова словно упала набок, отдельно от тела; бездонные темные глаза, будто не видящие ничего перед собой, не двигались и глядели прямо на него; рот был слегка приоткрыт, как при агонии, и потрескавшиеся губы пытались что-то произнести, но никак не выходило, лишь томные звуки просачивались из груди.
– Вот моя жена, Маша, – горько вымолвил хозяин, после замолчав и прислонив руку ко рту, чтобы не дать волю чувствам.
– Давно она болеет? – доктор совладал с собой и присел на пол, раскрывая свою сумку и доставая все необходимое.
– С неделю будет, – Семен Степанович не мог считать и буркнул первое, что пришло на ум, но примерно попал. – Помогите ей, женушке моей бедненькой.
Петр Сергеевич достал для проформы тонометр, хотя толку от него было мало: он видел всю картину целиком, со всеми предпосылками и последствиями, опасностями и вариантами. Перед ним лежало иссохшее, еле живое тело, на котором в открытых местах виднелись почти одни торчащие кости. Глаза теперь снова смотрели в одну точку – в потолок; зрачки еще реагировали на прямой свет фонарика, немного суживаясь. Лоб был холоден, дыхание слабое.
– Нельзя лечить одними полотенцами, – злобно выругался Петр Сергеевич. – Она же…
– Я понимаю, – оборвал его Семен Степанович, склонив голову.
– Так что же вы ничего не делали, кроме своих полотенец?! Это же ваша жена!
Но нельзя было уже ничего добиться от этого горе-лекаря. Он не мог ответить, замкнулся в себе, скатился по стене на пол и зарыдал, часто всхлипывая. Петр Сергеевич стоял и недоумевал: ему снова, как и каждый раз при виде смерти, пришла мысль бросить эту никчемную профессию ко всем чертям, чтобы не видеть столько страданий. Но многих он спасал на своем веку. «Если бы не я, то смертей было бы больше», – утешал он себя в итоге – и продолжал служить Гиппократу.
– Я догадывался, что этим закончится… с начала знал… она угасала каждый час…уходила, а я терял её, но… не хотел признаться себе… Но она же вылечится?.. Ох, эти полотенца… Наденька, – вырывалось каждую минуту из бедного мужа. Он резко сел и продолжал: – Я к вам пошел, когда уже признался себе, что не могу спасти…когда она уже на краю пропасти оказалась, потому что не мог более… с этими треклятыми полотенцами… доконали меня… где Надя? – опомнился он, вскочил и принялся сновать по комнатам в поисках, и лишь голос его доносился до слуха стоящего доктора.
Петр Степанович медленно уложил в свой портфель медицинские приборы и закрыл его сверху. Он поднялся, постоял с минуту, оглядывая лежащую без движения женщину, уже не поворачивающуюся к нему, глубоко вдохнул, почувствовав-таки запах сырости и затхлости. Потом развернулся и вышел через комнаты, так и не столкнувшись с хозяином этого забытого Богом пристанища.
***
Вокруг окутала кромешная и пугающе беззвучная тьма. Бесцветный и неподвижный купол, покрывающий всё. Почему-то слышались всплески воды, маленького ручейка; как-то благоговейно плескалась вода. И больше ничего… Пустота и журчание воды убаюкивали, как некая природная колыбельная, переполненная целомудрием и добродетелью над своим хрупким дитя. Дитя жизни под черным куполом забвения.
Открыв глаза, он почувствовал, что ломит все кости, но все равно немного пошевелился в кровати, потому что тело основательно затекло. Иван сжал губы и крепко зажмурился от изнывающей боли в груди. Бывшие в кухне Филипп и уже подошедший Петр Сергеич, заслышав шорохи из комнаты, устремились туда. Они вошли и замерли на мгновение. Доктор увидел безмолвные мучения Ивана и достал новый раствор с морфином. Филипп настороженно на него посмотрел, но не сказал ни слова, горько осознавая необходимость. Доктор медленно подошел к кровати и ввел весь раствор в уже не дергающегося Ивана: он понимал, что это морфин, что его колют не просто так, что это наркотик, но не мог без него обойтись, не хотелось каждую секунду страдать. Ему опять полегчало, но сознание он не потерял, а остался лежать.