– Что-то вы стали более любознательны к окружающим, чем в прошлую нашу встречу, – заметил ему Филипп.
– А, тот раз, – продавец как-то виновато опустил голову, чего Филипп никак не ожидал, – понимаете, трудный день, сижу тут, ничего не продается последнее время. Дети пошли какие-то странные, не любят сладостей, представляете? Два ящика стоят, а они проходят – и носом не ведут даже, чудные какие! Проползают со своими мамашами под их юбками – и хоть бы хны. Не смотрят в мою сторону, такие зажатые и забитые. В наше время ведь другое было. Помню, воровали частенько сладкое, у таких вот простофиль, как я. А что? – он почему-то подумал, что Филипп его осуждает. – Все так делали, тяжко было, а леденцов ведь хочется. К каким только хитростям ни прибегали: и отвлекали, и пугали, раз даже крысу подбросили. Стыдно, стыдно – но весело как! – он глубоко вздохнул. – Сейчас не так, совсем не так, – он подвинулся ближе к стоящему рядом Филиппу и понизил тон: – Я хоть и газету держу целый день, но людей-то наблюдаю, вижу их. Как загнанные овечки бегают туда-сюда, туда-сюда без толку, – он поскакал немного пальцем «туда-сюда». – Будто чужие какие-то все стали, отстраненные.
– Я тоже это заметил, – сказал Филипп, – совсем недавно заметил, благодаря моему другу.
– Да? Вы молодец, тоже любознательный. И друг у вас хороший, покуда такие дельные мысли говорит. У меня уже опыт, я пожилой, много пережил, много повидал. А ваш друг, видно, молодой?
– Да, моего возраста.
– Таких вот умных людей не хватает вокруг нас, чтобы направляли. Мы ведь сами-то не всегда можем идти, без наставления, понимаете? Мы боимся что-то делать, если не знаем наверняка, чем это обернется. Вот не рискнул бы бросить университет и начать писать картины, не был бы сейчас продавцом леденцов, – он неловко улыбнулся и поправился: – Не видел бы того, что увидел. Я попробовал, но не получилось. Конечно, продавец леденцов – тоже неплохое ремесло, тоже своего рода искусство – торговля. Но ведь я не боялся тогда поставить всё на кон и проиграть. Разве важны все эти деньги, богатства, известность? Они питают только нашу гордыню и множат тщеславие. А счастливым можно и с буханкой хлеба быть да жестяным стаканом молока. В этом-то суть – быть счастливым, а не на вершине мира. Добродетель, друг мой, добродетель и благодать, – и он поднял указательный палец кверху, как мудрец.
– А вы философ, как погляжу, – насмешливо ответил ему Филипп.
– А как им не быть? Вынужден. Передавайте привет вашему другу, здоровья ему. А он, часом, не проходит по этой дороге? Авось, захотел бы сладкого, меж тем поговорили бы, – осведомился старик.
Филипп не ответил, а только опустил голову. Продавец это заметил, но не стал расспрашивать, словно все понял. Они посмотрели друг другу в глаза, и Филипп пошел по своим делам, а продавец ещё смотрел ему вдогонку, пока снова не поднял газету.
Придя в ближайшую лавку, Филипп попросил две бутылки воды. Сзади к прилавку подошли мужчины и начали разглядывать Филиппа.
– Ба, здравствуйте, как ваши дела?
Филипп обернулся и сначала пристально оценивал граждан, а спустя несколько мгновений узнал рабочих, которые как-то пытались над ними пошутить. «Вечер неожиданных встреч», – подумал он.
– Здравствуйте, все хорошо, как вы?
– У нас – прелестно, только вот закончили на заводе. Заметьте – мы не пьяны, мы как стеклышко. Огурчики, так сказать! Гуляем теперь, а не по заведениям околачиваемся. Благодаря вам, к слову. А как ваш друг поживает?
– Ему нездоровится сильно, – ответил Филипп.
Рабочие переглянулись:
– Да ведь это, мы его можем навестить как-нибудь, – неуверенно начали они. – Доброго человека и навестить не грех, как вы думаете?
– Мне кажется, это не лучшая идея…
– Да бросьте, – с плохо скрытым поддельным бахвальством сказали они, сильно смутившись несогласию Филиппа, – мы же тихо и не очень сильно потревожим, просто поблагодарим за всё хорошее – и отчалим. Апельсинов принесем, печенья. Такое печенье жена делает – просто изумительное! Диву даюсь каждый раз.
– Ну хорошо, – немного помялся Филипп, – заходите.
– А где он живет?
– Да вот дом напротив, третий этаж, налево, – он указал через витрину на конец улицы.
– Хорошо, ждите, завтра придем с корзиной печенья – всех угостим на славу. До скорой встречи!
– Прощайте, – они пожали руки и разошлись по сторонам.
Филипп чуть отошел от лавки, остановился и дышал свежестью. Он посмотрел по сторонам на безлюдную улицу, постоял недолго, чего-то ожидая, с надеждой глянул вдаль, выше домов, и направился неторопливо обратно. «Лежит вот он там, а я здесь, гуляю и буду жить, просыпаться в своей кровати, писать бумаги, кушать вдоволь, а каждый день люди будут страдать; сейчас страдает Ваня, завтра – кто-то другой. А мы здравствуем и расточаем все, что у нас есть, бросаем это в пучину наших блаженств и не бережем ни капли. Но ведь, только потеряв что-то, мы начинаем ценить – как же это глубоко и как истинно, до боли истинно. Я не думал об этом раньше; мне казалось, что я всегда ценю то, что у меня есть. А, выходит, не так ценил, вообще не ценил, потому что сейчас только обрел истинную его значимость. Не хочу я его потерять; помоги ему, слышишь? Помоги Ване, прошу тебя!» – думал Филипп. Он и не заметил, как снова прошел мимо продавца.