— Потому что ты необычный, — сказала она.
Знаешь ли ты, мама, что из-за этого необычного имени я так страдаю? Что камера, где я сижу, хуже свинарника, что того и гляди у меня начнется гангрена, я вот-вот ослепну, я исчах и отощал? Залогом чего я являюсь?
Он видит, как мимо окна снова проходят ботинки с красным пятном, и облегченно вздыхает. Шесть — четное число. И он — помимо воли — говорит:
— Боже милостивый, помоги мне!
Глава тридцатая
За завтраком Ширин — она толком не проснулась — одной рукой подпирает голову, другой ковыряет омлет. По радио дважды объявляют, который час — семь утра. «Передает Тегеран, Исламская Республика Иран…» Сегодня они что-то запаздывают. Фарназ сознает это, однако собирает яичную скорлупу кусок за куском, выбрасывает в мусорное ведро, ставит сковороду в раковину, все так же неторопливо раскладывает посуду по местам. И Ширин не подгоняет. Этим утром обе не следят за часами, не думают о неизбежных делах: поездке в школу, грустном прощании, бесконечно тянущемся дне, одиноких сумерках, поцелуе на ночь — и все это время ни на минуту не забывают, что их ждет такой же день, день без Исаака.
Они опаздывают в школу на пятнадцать минут; по дороге в антикварную лавку Фарназ думает, что за опоздание Ширин непременно накажут — отчитают перед всем классом или зададут побольше на дом, эти мелкие унижения накапливаются, а ведь она совсем еще ребенок. Почему же она медлила, почему не поторопила дочь? Она не понимает. Чувствует лишь усталость. Унижений накопилось столько, что уже неважно — одним больше, одним меньше.
Антиквар Шахрийяр Бехешти, седоусый, в шерстяной кофте, приветлив.
— Люблю Джавада, — говорит он. — Он — настоящий друг. Раз я тяжело заболел, так он каждый день навещал меня в больнице, носил суп, рис, кебабы… Никогда этого не забуду. Но вот какая штука — я бы доверил Джаваду жизнь, но не одолжил бы и доллара!
— Понимаю, о чем вы, — смеется Фарназ.
— Может случиться, Амин-ханом, что вы так и не увидите свои десять тысяч.
— Знаю, знаю. И уж поверьте, это будет не в первый раз… Какая красота! Можно я у вас похожу?
— Конечно!
Она оглядывает лавку: пузатый ситар, прислоненный к круглому металлическому лику средневекового щита, килимы по стенам, на них отпечатлелись следы прежних владельцев, уже умерших и похороненных. Она рассматривает французский фарфор, индийские шелковые подушки. В одном углу стоят серебряные столики с чеканными изображениями Кира и Дария, в другом, под стеклом — драгоценности Ахеменидов: золотая подвеска в форме льва, браслет с грифонами — реликвии давних времен, за которые люди, точно гордые, но обнищавшие наследники усопшего правителя, цепляются из последних сил.
— Вот это богатства! — говорит она. — И все они на ночь остаются здесь? Как вы можете спать?
— А я и не сплю. Прихожу рано утром, ухожу поздно вечером, ночью молюсь, чтобы железные двери не подвели. Вот и получается, что я раб своих ценностей. К тому же я вечно опасаюсь, как бы в один прекрасный день власти не конфисковали все подчистую. И воспрепятствовать этому я не смогу.
— Потрясающий кувшин! Сколько ему лет? — Она показывает на кувшин в форме тыквы-горлянки, по горлышку которого змеятся стихи из Корана.
— Его датируют где-то между 1200 и 1215 годами — незадолго до монгольского нашествия.
Она рассматривает сапфировые полосы по белой керамике, трещины веков, паучьей сетью оплетающие ручку кувшина.
— У моего мужа есть монгольский меч с ручкой, инкрустированной золотыми листьями, один из любимых в его коллекции.
— Что слышно о вашем муже? Джавад сказал, что его посадили.
— Я до сих пор ничего не знаю.
— Иншалла — на все воля Аллаха, ваш муж выйдет из тюрьмы целым и невредимым.
— Иншалла. Кстати, я к вам по делу. Джавад сказал, что вы отложите для меня миниатюру — на случай, если придется подтвердить покупку. Раз к нам уже приходили с обыском. Не исключено, они следят за каждым моим шагом.
— Ох, Джавад, Джавад… Раздает мой антиквариат как халву! Подождите, сейчас принесу.
Он уходит в глубь лавки, где в водянистом свете раннего утра плавают пылинки. Она наблюдает за их танцем, за беспорядочным движением вверх, представляет, как пылинки оседают куда попало.
Антиквар показывается из-за занавески с листом бумаги, кладет его на прилавок. Это миниатюра, изображающая сцену во дворце: один сын шаха убивает другого на глазах многочисленных визирей и придворных. Тона на миниатюре переливчатые, красные, синие, зеленые с золотыми вкраплениями.