Они ищут свечи, как вдруг на пороге возникает фигура со свечой в руке. Это отец, свеча освещает снизу его выделяющуюся во тьме седую бороду. Аббас — он и не знает, как переменился Исаак, — ахает, шепчет: «Бисмилла — во имя Аллаха!»
— Здравствуй, Аббас-ага, — говорит отец. Напугал я тебя…
— Амин-ага! Да нет, просто я… — Аббас подходит к отцу, жмет руку. — Добро пожаловать домой! Мы только что зарезали барашка в честь вашего возвращения. Пусть у вас впереди будут только хорошие дни.
Глядя на отца при свече, Ширин вспоминает картину Рембрандта — старого еврея в кресле — ее репродукция долгие годы висела у отца над столом. Глядя на старика-еврея, написанного в коричневых тонах — сколько у них оттенков, на его исхудавшие руки, потухшие глаза, Ширин однажды спросила:
— Баба, эта картина такая грустная. Почему ты ее не снимешь?
— Однажды, — сказал он, — ты поймешь почему. И тогда поймешь, почему она прекрасна.
Отец подходит к ней, целует в лоб.
— Ширин, дочка моя, — говорит он, — я уж и не надеялся тебя увидеть.
Какие шершавые у него губы. Ширин сидит не двигаясь — дает поцеловать себя. Потом обхватывает отца, прижимается к нему, но, упершись щекой в торчащие ребра, разжимает руки. Потупляет глаза и видит, как изранены его ноги.
— Как вам спалось, Амин-ага? — говорит Хабибе.
— Хорошо. Но когда погас свет, мне померещилось, что я в тюрьме.
— Я им говорю, что иракцы вот-вот начнут нас бомбить, а они не верят.
Исаак выдвигает стул, тяжело опускается на него.
— Ну и пусть бомбят, — улыбается он. — Тут мы ничего поделать не можем.
— Уж если и погибнуть, — ворчит Хабибе, — так хотя бы не на пустой желудок. — Она задергивает занавески, достает большие белые свечи.
— А эти-то зачем? — спрашивает мама. — Хватит и тех.
— Те догорели в прошлое затемнение. А эти чем плохи?
— Вообще-то их зажигают, когда поминают умерших.
— Как знать, ханом-джан, вдруг иракские бомбы угодят в нас, так что какие свечи и зажигать, если не эти.
Они втроем сидят за столом, то и дело улыбаясь, передают друг другу хлеб, салат, соль. Ширин пытается найти тему для разговора, но на ум ничего не приходит. Мама с папой тоже молчат. Как там, в тюрьме? — хочется ей спросить. Ты был в камере один или нет? С тобой плохо обращались? Что у тебя с ногами?
— Баба, ты рад, что вернулся? — наконец говорит она.
Исаак разламывает кусок хлеба.
— Очень.
Тогда почему ты так похудел, почему такой печальный, такой… старый? Вот теперь она поняла, чем хороша та картина.
К концу ужина одни свечи горят все так же ровно, у других пламя колеблется. Как-то мама сказала, что, если язычки пламени мечутся, значит, душа того, кого поминают, не знала мира здесь и не обрела его и после смерти. Ширин гадает: чья это душа? Господина Политика? Его жены Хомы? А может, папиных сокамерников? Достанет ли свеч на всех, кто не обрел мира в душе?
Глава тридцать девятая
Рохл рывком распахивает дверь, она раскраснелась, едва переводит дух.
— У мамы отошли воды. Близнецы вот-вот родятся.
Залман барабанит по прилавку крепкими, веснушчатыми руками.
— А штик нахес — великая радость! — Он оборачивается к Парвизу:
— Сынок, будь добр, запри мастерскую сам. Сегодня я вряд ли вернусь.
— Конечно. Удачи вам!
Он смотрит, как Мендельсон выбегает на улицу, солнце светит неярко — день близится к концу. После той прогулки в Центральном парке Парвизу лишь один раз удалось побыть с Рохл наедине. Он поздно возвращался с занятий и увидел, как она запихивает в мусорные баки огромные мешки. Он предложил помочь, она не отказалась.
— Вам впору обзаводиться собственной свалкой, — пошутил он.
Но она не засмеялась. А объяснила так, будто оправдывалась, что родители на время приютили трех эмиссаров с семьями.
Шел снег, было морозно, тихо. Он подумал: раз в доме полно гостей, отсутствия Рохл никто не за метит.
— Давай прогуляемся? — предложил он.
Она поглядела по сторонам, обдумывая его предложение, хотела было отказаться под тем предлогом, что она без пальто, но Парвиз поспешил набросить ей на плечи свое.
Они шли по свежему, приглушавшему все звуки снегу. Тишина действовала на него умиротворяюще. Она время от времени посматривала на часы, то и дело оглядывалась, но назад не поворачивала. Чувство вины не давало ему покоя, но он заглушал его: давно ему не было так хорошо. У дома с колокольчиками она в нерешительности остановилась.