— Да.
— Из-за него мы с сыном схватились не на шутку. И когда он лег спать, я выкрала письмо и порвала.
— Хабибе… не знаю, как и благодарить тебя!
— Ну что вы, Амин-ага. Не стоит меня благодарить. Вы не понимаете, как мне горько. — Она утирает слезы рукавом. — Было дело, я тут наговорила ханом много всякого. Но вы ведь были моей семьей — вы, Амин-ага, Фарназ-ханом, дети. — Хабибе смотрит в окно, переводит взгляд на настенные часы — они вот-вот пробьют пять. — Ну да ладно. Пойду спрошу ханом — не надо ли чего.
Узнав о папках и письме, Исаак не может успокоиться. Он гадает: сколько тех, кто пытался его погубить, и сколько тех, кто помог ему, хоть он об этом и не догадывался? Он допивает чай, ставит, как обычно, пустой стаканчик в раковину, а на выходе бросает взгляд на этот камарбарик в форме песочных часов, купленный вскоре после свадьбы. И понимает — он пил из него в последний раз.
Он включает зажигание — разогревает машину, чтобы уехать тут же, как только Фарназ и Ширин выйдут. С вечера сильно похолодало, небо затянуло тучами, но дождь так и не пошел. Они распахнули окна, чтобы не изнывать от жары, пока будут засовывать деньги под подкладку дорожных сумок, прятать банкноты в транзистор, пришивать завернутый в тряпочку алмаз к белью Ширин, но прохладу сменил промозглый холод. Исаак глядит на горы — их очертания постепенно проступают в первых лучах солнца — и старается не думать о ледяных ветрах, задувающих в расщелинах. На северо-западной окраине вдоль турецкой границы и неподалеку от Армении, куда им предстоит бежать, ландшафт непредсказуемый, каменистый: Арарат то круто обрывается, то вновь вздымается ввысь; Исаак знает: чем выше, тем холод сильнее, а с холодом налетает и сухой, порывистый ветер, пронизывающий, сколько ни кутайся, до костей.
Хабибе поднимает Коран, заставляет их пройти под ним — это приносит удачу.
— Правильно делаете, — говорит она, — что уезжаете. Никому еще не довелось видеть глаза муравья, ноги змеи или милосердие муллы!
Они садятся в машину, собака лает — не хочет их отпускать. Исаак обнимает ее в последний раз, и в ноздри ему ударяет мускусный запах ее шкуры.
Машина отъезжает, Хабибе выплескивает на багажник ведро воды — это тоже приносит удачу; Исаак смотрит, как Хабибе с пустым ведром в руках и приунывшей собакой у ног все уменьшается в зеркале заднего вида. В полном молчании они едут по Тегерану, город только пробуждается: люди идут на работу, в чайных в ожидании праздношатаек, которые обычно стекаются сюда коротать время, кипят самовары. На шоссе мимо них пронесутся пригороды — один нелепее другого — городу уже тесно в его границах, потом они будут долго ехать по равнинам. Небо застилает дым фабричных труб.
Неделю назад исполнился год со дня его ареста. Он, конечно же, помнил об этом: когда стрелка часов стала приближаться к половине первого — именно в это время к нему в контору заявились непрошеные гости, — у него все заныло внутри. Впрочем, он, как и его семья, решил никак не отмечать эту дату.
— Меня забрали ровно год назад, — сказал он Фарназ уже вечером, когда чистил зубы, сказал так, будто только что вспомнил; Фарназ в это время складывала семейные фотографии в коробку, чтобы переслать Парвизу в Нью-Йорк.
— Я помню, — сказала она. — Я весь день об этом думала. Тяжело нам дался этот год! — Он понял, что на уме у нее то же, что и у него: радоваться рано — им еще предстоит долгий путь.
Они проезжают Казвин — оплот династии Сельджуков в одиннадцатом веке, а три столетия спустя — Сефевидов — он смотрит на крытые галереи и думает о бесчисленных властителях, правивших страной, — кто-то был великодушен, кто-то деспотичен, но все они в конце концов ушли. От них повсюду остались колоссальные сооружения из кирпича и камня, подобные тем, какие возводили Ахемениды в Персеполе или украшенные майоликой мавзолеи, чьи бирюзовые купола высятся над Ширазом, Исфаханом, Кумом… В тени былого величия и сейчас живет страна.
— А знаешь, Ширин-джан, до Исфахана столицей Сефевидов был Казвин, — рассказывает Исаак дочери, решив дополнить ее прерванные занятия еще одним, последним уроком — уроком истории. Он смотрит на Ширин в зеркало заднего вида — она открывает сонные глаза, глядит в окно и снова задремывает.
В Тебризе они, в соответствии с указаниями проводников, останавливаются на обед. Исаак макает хлеб в йогурт, огуречная приправа хрустит у него на зубах. Он вспоминает, как по выходным они обедали не в ресторане, а дома, всей семьей собирались в саду, накрывали на стол, на желтую, полосатую скатерть водружали блюда с кебабами — их появлению предшествовало скворчание, доносившееся из кухни, за ними, как за старинными паровозами, вились клубы пара. Ставили маслянистый йогурт в горшочках — его покупали в одной северной деревушке, белужью икру из Бандар-е-Энзели, рис из Мазандерана, свежезапеченную рыбу, дыню из Казвина, заваривали чай из Лахиджана, выкладывали персики из соседского сада, черешню — из своего.