Кирилл очень любил сына. Любил и верил в свою любовь. Другого рода любви в нем попросту не водилось. Если она и существовала, другая любовь, то за пределами его понимания. Но при этом четко осознавал, что открытая дверь в Запределье – великий соблазн, противостоять которому сможет не каждый. Он не смог. Никогда не мог. И не хотел. Прекращаешь ли ты любить кого-то, если сдаешься? Имеешь ли право сдаваться, если любишь? Такие мысли рылись в голове Кирилла по пути в холодный туман.
Кирилл шел к Гнезду.
***
Вспоминай хорошее.
Однажды, в одной из бесчестных прошлых жизней, у Кирилла Шевченко был близкий друг. Кирилл знал, куда идти, если идти было больше некуда, это придавало сил, разжигало гаснущие угли смысла. Друга звали Арина. То была маленького роста девушка при формах, кудрявая, добрая и странная.
Она говорила:
– Вспоминай хорошее.
Она говорила:
– Неужели нет совсем ничего? Ищи. Быть такого не может.
Бог, видимо, все же играет в кости, потому что на пороге неистового человеческого отчаяния, уже побывав с Кириллом в Запределье, – а пережить этот опыт и остаться прежним сложновато, мягко сказать, – Арина получила шанс исполнить свою давнюю мечту. Она работала маркетологом в книжном издательстве и на одной из презентаций встретила мужчину родом из Португалии.
– Можешь себе такое представить, Шевченко? Сколько я крутила эту Португалию, будь она неладна, в голове, сколько мечтала!?
Уезжая из мятой слякоти родных пенат насовсем, Арина положила руки Кириллу на плечи, заглянула в глаза и спросила:
– Что нужно делать?
Кирилл молчал.
– Вспоминай хорошее, – припечатала Арина. – Оно есть. И всегда было. Не переубедишь!
Кирилл шел, понемногу исчезая в густом, как молоко, тумане, и вспоминал, как впервые увидел первого сына. Потом второго. То были мгновения, в которых хотелось задержаться насколько возможно долго.
II
– Зачем, зачем ты это делаешь?
Мадина стояла на фоне окна, двор и мир за которым окружали сине-серые тревожные сумерки. Кирилл полулежал в кресле слева от дивана, он был в стельку пьян, практически не соображал до какого-то момента.
– Я заберу Филю и уеду. Слышишь?
На этих словах в грудной клетке Кирилла вскипела ярость.
– Хрен ты кого заберешь, – процедил он сквозь зубы, приподнимаясь. – Только через мой труп.
– Значит, я тебя убью, – голос жены дрожал от слез. – Глотку тебе перегрызу.
– Хрен ты отнимешь у меня пацана.
– Ты сам, Кирюш, ты сам у себя его отнял!
– Ты…
– Что я, как они, да? Как все? Как те, кто тебя не понял, не услышал, не протянул руку? Но ведь обещали же, и я обещала. Сказала, что буду стараться, что изо всех сил буду стараться тебя понять. Но теперь, смотри-ка, и эта вертит хвостом! Кругом несправедливость!
Кирилл попытался встать, но не смог совладать с собственным весом.
– Понимаю, зачем ты это делаешь, – сказала Мадина. – Понимаю. Знаю, слышу, вижу, чувствую, как тебе больно и страшно, Кир. Представления не имею, что делала бы, довелось мне пережить хоть четвертую часть твоей биографии. Но разве это значит, что моя жизнь не стоит и ломаного гроша? Так ты рассуждаешь?
Кирилл смотрел на жену, и не больше не видел ее лица.
Вспоминай хорошее. Первый поцелуй под дождем. Слащаво, как в дурацком кино. Планы на лето. Свои шутки, понятные только им двоим. Фиолетовый фонарь под глазом жены. Несуразно огромные черные очки.
– Давай по-человечески разойдемся, – мычал Кирилл, когда она уезжала. – Дай мне видеться с сыном!
– Никто не запрещает. Приезжай, когда хочешь. Но ты ведь знаешь, что не приедешь. И я знаю. Поэтому давай не будем компостировать друг другу мозги.
***
Голоса и музыка сливаются в один сплошной рев, из которого, право слово, как видение, выныривает она.
– Да не напрягайся, – смеётся Кирилл. – Здесь к этому нормально относятся.
Они заперты в кабинке в мужском туалете.
– Блин, а это точно окей? – спрашивает она.
– Точно. Просто позволь себе расслабиться.
Она крепко держит его за руку. Он показывает ей свои владения. Свое бесконечное во стороны королевство абсурда.
Потом откуда-то из тумана, в котором водяная взвесь застыла десятками ледяных игл, выныривает бывшая жена.
– Шевченко, – говорит она. – Ты точно не хочешь мне ничего сказать? Ладно ты, дрыщ дрыщем, но твоя похудела, будто скелет. Ты что, не видишь, что ты делаешь с людьми?
– Любимый!
Темнота. Полная, непролазная.
– Любимый, где ты!?
– Иди на голос!
III
Кирилл Шевченко сидит за своим рабочим столом, по привычке сгорбившись, клюет носом. Он не спал уже три или четыре дня. Он пишет. Размазывает по страницам ровным слоем свои самые сокровенные кошмары. Выворачивает себя наизнанку.