Вот, например, отец продал телевизор. Вынес из дома и продал. Фил вернулся из школы, надеясь успеть к важной серии любимого сериала про девочку-супергероиню, но тумбочка у стены в зале оказалась обезоруживающе пуста. Фил не стал звонить маме на работу, хотя страшно хотелось, ушел в свою комнату, закрыл дверь изнутри, – хотя отец строго-настрого запретил так делать – и забрался с головой под одеяло, пыталась расплакаться. Тем вечером мама сказала, что «у папы временные трудности». Сказала, что «мы справимся». Отец тогда писал свой очередной «великий роман», на сей раз о донельзя банальной «банальности зла».
– Папина стенка сюжетов, – сказал Сеня, указывая короткими пальцами на доску на стене. Это вырвало Филиппа из болота тяжёлых воспоминаний. Доска на стене была испещрена, будто китайскими иероглифами, мелкими буквами с острыми краями, рисунками, стрелками.
– Тут рождаются сказки, – сказал Сеня. – Ты любишь сказки?
– Нет, не люблю, – ответил Фил.
***
Тетя Мира вошла на кухню, осторожно закрыла за собой дверь.
– Уснул, – полушепотом сказала она. – В последнее время тревожно и чутко спит. Что с этими еще таблетками делать…
Она прошла к окну, открыла его, впуская свежий воздух.
Она сказала, что Сеня отказывался принимать лекарства, аргументируя это тем, что раньше они пили их с папой вместе.
– Что врачи говорят? – спросил Филипп.
– Ничего не говорят, – вздохнула тетя Мира. – Что они скажут? Говорят, что нужно дать время, чтобы мальчик привык, а дальше, мол, все наладится. Ох, милый… Не знаю я, с какого боку налаживать, и что…
– Вы не против, если я закурю?
– Кури, конечно. Давай вместе покурим.
Тетя Мира курила толстые, мужские, бессовестно крепкие. Вонища.
III
Фил сидел на скамейке в тени большого дерева, немного ежился. На улице оказалось холоднее, чем он предполагал. Сеня устроился в песочнице, ковырял тяжелый влажный песок лопаткой и то ли бубнил, то ли напевал себе под нос.
– Эй, уродец!
Ломающийся, но все еще звонкий голос. К песочнице шли три ребенка, два мальчика и девочка. Все примерно одного возраста – лет по десять или двенадцать. Можно сказать, что подростки.
– Э, даун! – снова крикнул черноволосый мальчишка во главе стаи. – Вали отсюда! Э, ты чо, типа не слышишь!?
Фил не успел среагировать, а дети возьми да окажись рядом с его младшим братом. Девочка сильно толкнула Сеню в плечо.
– Сидел себе дома, вот и сиди! – прокричала она. Сеня огляделся, растерянный и напуганный.
– Ну-ка прекратите! – гавкнул Фил. – Вы что себе позволяете!?
Дети вытянулись струнами, насторожились и испугались.
– Кто вас учил маленьких обижать?
Фил навис над хулиганами, упер руки в бока, словно карикатурная провинциальная училка.
– Чего молчим? Где ваша храбрость?
Дети потупили глаза. Девочка едва разборчиво протараторила нечто похожее на трусливое ругательство.
– Что? – грозно спросил Фил. – Что ты говоришь?
– Ничего, – огрызнулась девочка.
Черноволосый пацаненок набрался, наконец, духу, и, сощурив глаза, посмотрел на Фила снизу вверх.
– Вы кто? – спросил он. – Чего вы на нас орете?
– Я, – Фил медленно выдохнул, успокаивая себя, – его старший брат. А вы за свои выходки и по шапке схлопотать можете. Ясно?
– Его никто не любит! – крикнул мальчишка.
– Идите отсюда! Брысь!
Говоря это, Фил сделал несколько шагов вперед и только потом понял, что закрыл Сеню собой.
Глава 4
Глава 4. Возвращаемся к Кириллу, к которому возвращается память, которой быть не может
I
Стер луну с неба, как стирают ластиком карандашный рисунок. Стер солнце. Все вокруг погрузилось в пустой серый сумрак. Он шел, поворачивая голову из стороны в сторону, надеясь увидеть, что хотя бы кто-то смотрит ему в глаза, но ни один из жителей Запределья не посмел поднять головы.
Он не ведал страха. Во всех окружающих его мирах не осталось ничего, что могло бы его напугать.
– Бред, – Кирилл резко мотнул головой, и в висок впился ржавый гвоздь боли, – черт… Бред. Что все это значит?
– Ты помнишь то, что ты помнишь, – сказала Леда. – Прошлое в прошлом, но от этого оно не перестает быть частью нас.