– Давай договоримся, – одной рукой Кирилл держал сына за руку, а другой гладил по волосам. – Заключим пари. Хочешь? Кто проиграет, то великанья какашка. Что скажешь?
– На что будем спорить? – спросил Сеня. – Мистер будущая великанья какашка.
Кирилл улыбнулся.
– Никому, никому и никогда на свете не рассказывай про Муравьиное царство. Хорошо?
– Почему?
– Потому что я сказал, сын. Ты мне веришь?
– Верю.
– Точно-преточно?
– Так точно, капитан!
В доме появился новый запах. Раньше мокрой псиной тут не пахло. Кирилл знал, что ему придется принять решение, но откладывал этот момент. Откладывал столько, сколько мог.
«И вообще, – думал он, хорохорясь перед самим собой. – Может, ничего и не кончено!»
III
Психиатрка молчала, внимательно разглядывая Кирилла, точно он был не человек, а музейный экспонат.
– Что вы чувствуете, когда вспоминаете об этом?
Кирилл молчал. Его угнетала слишком светлая и открытая, прозрачная здешняя атмосфера. Маленькие картины на стенах. И стены.
– Не хотите разговаривать? – спросила психиатрка. – Я не знаю, что не хотите. Но ещё я знаю, чего вы совершенно точно хотите. Больше всего на свете. Поэтому придется поговорить.
Возразить нечего.
– Чего от меня хотите вы?
Психиатрка с дурацким именем грустно усмехнулась.
– Поговорим об оцепенении?
Кирилл сжал челюсти.
– Что вы хотите услышать?
– То, что вы хотели бы мне рассказать, Кирилл. Что оно для вас значит?
Ей, конечно, было невдомек, что оцепенение – это врата. Куда ей с ее крошечным мозгом и раздутым эго понять, что такое переход между мирами. Кирилл не собирался ей ничего рассказывать. Во всяком случае, говорить правду. Вот, чего он делать был не намерен.
– Не знаю, чего вы вцепились в это слово, – начал он, стараясь не выдавать раздражения в голосе. – Всего лишь бред. Мало ли что привидится.
– Вы же понимаете, что ходите по краю. Служба опеки держит нож у моего горла. Буквально. Но я не хочу, бог свидетель, я не хочу вас разлучать. Помогите мне помочь вам, Кирилл.
Он мог создавать все из ничего, мог обращать смыслы в пыль. Мог вернуть на небо жёлтый батон солнца, слепить из глины дом, где пахло бы пирожками и маком. Мог все, что можно и что нельзя себе представить.
– Скажите, что делать, – прошептал Кирилл. Внутри жгло, пришлось отвести глаза. – Скажите, и я сделаю.
***
Вдалеке, за грядой облаков, внутри которых нет-нет сверкали тонкие сине-белые молнии, ждало нечто. Что-то, что не поддавалось рациональному истолкованию. Далекие фигуры. Исполинского размера. Медленные, словно смерть.
– Ты не справишься один.
Леда оказалась настолько близко, что Кирилл мог чувствовать запах ее кожи.
– Верь ты в это, и меня бы здесь не было, – ответил он. – Ты…
– Чего?
– Да нет, ничего.
Кирилл зарделся.
– Что ты хотел сказать?
– Неважно.
– Важно. Сейчас важно все.
– Ты красивая очень. Я скучал.
– Не по мне.
– Зря ты это.
– И правда… Да, ты прав. Неважно.
Натянулась вся.
– Я рассказал Сене.
– Что? Зачем!?
– У меня нет секретов от сына. Никаких секретов. Никогда.
– Ты и его тащишь за собой, – холодно отозвалась Леда. – Боишься ее, да? Боишься, как никого на свете не боялся, да? Поэтому и парнишку сюда впутал.
– Я не дам его в обиду никому.
– Уже дал, дурак.
Глава 5
Глава 5. В планах Арсения Кирилловича появляется охота на темпусов
I
В маленькой коробочке для завтраков, которую Сене подарила учительница, никаких завтраков, кроме самого первого, так никогда и не побывало. Сеня хранил в коробочке свои Интересные Вещи.
Папа однажды сказал, что Сеня «коллекционирует время». Этими самыми словами, никакими не другими. Сене ужасно понравилось, что сказал папа. Коробочка раньше была прозрачная, только крышка зеленая, но Сеня наклеил на нее много наклеек, и наклейку с «Доктором Кто» наклеил тоже.
Среди Интересных Вещей была, например, маленькая гоночная машина, тяжелая и железная, облезлая, словно старый забор. Папа сказал, что она была еще его игрушкой, когда он был такой, как Сеня.
Рядом с машинкой в коробочке лежала стопочка талонов в очередь в поликлинику и банк, и ещё чеков. Сеня просил папу не выбрасывать такие бумажки, аккуратно их разглаживал и складывал одну на другую. Еще в коробочке было два мертвых майских жука, одна мертвая муха без крылышков с правой стороны, красивый треугольный камень вчерашнего красного цвета, два ржавых гвоздя и совсем маленький розовый ботиночек, который сто лет назад помещался на ногу Филиппа, во что сегодня, конечно, поверить Сене было сложновато.