Крякнув, он поднял лестницу и стал осторожно опускать её в коллектор. Установив её, он стал спускаться вниз. Через некоторое время показалась его рука с голубым пластмассовым ведёрком, полным воды. Женщины приняли его.
– Собака где? – крикнула Елена Ивановна в нетерпении.
Над краем бетонного кольца показалась голова старика.
– Не ори! – сказала голова. – Цела твоя собака! Щас!
И голова в бандане уплыла вниз.
Елена Ивановна стояла наготове. И вот наконец из бетонного колодца плавно показались голова старика и солнечная голова Рыжухи в крепкой его руке, державшей её за шиворот. Елена Ивановна подхватила собаку и поставила её на землю. Лапы были целы. Рыжуха отбежала от края коллектора, стояла и жмурилась. Видно было, что она в смятении и от прошедшей страшной ночи, и от солнечного света, и от большой компании людей, смотревших на неё.
– Метра три глубины, – сказал старик, выбравшись наружу. – Там почва мягкая, листья. Главное, ничего не сломала. Оклемается!
– Там внутри есть скобы? – спросила Елена Ивановна.
– Ни одной! Мать их, как делают коллекторы, что без лестницы не спустишься!
Вернулись мужчины с пустыми руками. На очистную станцию их не пустили: режимный объект и военное время.
Рыжуха сидела поодаль и ждала, сияя на солнце, как сгусток золота.
«Возродилась, – думала Елена Ивановна, глядя на собаку. – Не назвать ли мне тебя Персефона? Или Прозерпина. Нет, слишком длинно. Да и вычурно для собаки. Как же мне тебя наречь?»
Елена Ивановна поблагодарила старика. Мужчины покурили.
– Я бы вас подкинул до города, – сказал старик, устраивая и привязывая лестницу на крыше «Москвича», – да там воронки. Прям слалом будет.
– Спасибо, – отвечала Елена Ивановна. – Ничего, мы дойдём потихоньку. С нами ведь Рыжуха.
Прежде чем расстаться со стариком, Елена Ивановна спросила его:
– Не боитесь жить на даче? Вон что творится.
– А шо бояться, я в подвале сплю, – отвечал старик. – Там по такой жаре прохладненько. А шум мне не мешает.
Они шли по дороге к домам, вырастающим им навстречу. Говорят, что ещё тридцать лет назад здесь была степь. А теперь стоят девятиэтажные дома, и издали не разобрать, то ли ты в Москве, то ли в Петербурге. А это ни то и ни другое. Это Горловка, большой шахтёрский город в Донбассе, город, над которым гремит война.
Рыжуха бежала впереди и всё время оглядывалась. Ей хотелось есть и пить. И выспаться. Попрощавшись с друзьями, Елена Ивановна вошла во двор и направилась к своему подъезду, а собака потрусила к скамейке.
– Рыжуха, – позвала Елена Ивановна, – пойдём со мной.
Рыжуха постояла, подумала и согласилась.
Они поднялись на четвёртый этаж пешком, потому что лифт из-за войны не работал. Елена Ивановна отперла ключом замок и распахнула дверь.
– Входи! – пригласила она.
И Рыжуха вошла. Теперь у неё были новая мама и свой дом. И она сразу попала в объятия Чары. Пока собаки приветствовали друг друга, Елена Ивановна вошла в ванную комнату умыться. Рыжуха оставила Чару и пошла за хозяйкой. Ей было всё интересно в новом доме.
Елена Ивановна вытирала полотенцем руки и задумчиво смотрела на собаку.
– Нет, – сказала она, – ты не Рыжуха. Давай-ка я тебе новое имя дам, ибо ты родилась заново.
Она брызнула на собаку водой из-под крана и объявила:
– Нарекаю тебя Мотей!
2 декабря 2016 года
Горловка
Быдло
Когда снаряд ударил в броню и «Булат» внутри загудел как колокол, Павло не выдержал. Он зажал уши руками. Его охватила паника. Танк выдержал удар, но не выдержала психика механика-водителя. Ему показалось, что сейчас второй снаряд пробьёт броню и будет рикошетить и метаться внутри танка, превращая живые тела в кровавое месиво. Боекомплект детонирует, и всё запылает, как огромная стальная печь, в которой люди – дрова.
Крохотный остаток разума заставил его выключить двигатель, а дальше и остаток разума исчез. Павло открыл люк и, не помня себя, вывалился наружу, пополз прочь от танка, в сторону, в сторону, в сторону… куда, зачем, почему – неважно… лишь бы подальше от этого ада, в котором всё громыхает, лязгает, визжит, свистит, ахает, бухает, взрывается и горит.
Инстинкт подсказывал ему, что нельзя ни в коем случае вставать. Тот, кто встанет, погибнет. Надо ползти, ползти, ползти… Тот, кто ползёт, останется жив. И он полз, извиваясь всем телом, как чудовищно огромный червяк. Он полз через лужи чужой липкой крови. Он полз между трупами без голов, между трупами без рук и ног. Он полз по оторванным головам, рукам и ногам. Он полз по чужим, вывалившимся на снег кишкам. И ни одной мысли не было в его голове, только животный страх, гнавший его вперёд и вперёд, неважно куда, лишь бы дальше, дальше, дальше от танков и гаубиц, ракет и САУ, «Градов» и «Ураганов» – от гремящей и грохочущей войны. За его спиной оставалось Дебальцево, перед ним расстилалась степь, покрытая снегом.