– Чеши сюда, – приглашающим жестом махнул рукой старик.
Приноравливаясь к костылям, медленно и осторожно, Павло пересёк двор и сел на крылечке рядом со стариком.
– Зовут как? – спросил старик, протягивая початую пачку «Примы».
– Павло.
– А меня – Григорий Лександрыч. А старуху мою – Ульяна Алексевна. Ну, рассказывай, хлопчик.
Павло откашлялся, затянулся сигаретой и принялся за рассказ, кое-где привирая, кое-что утаивая. Старик внимательно слушал, поглядывая на курносый профиль рассказчика.
Когда тот закончил, старик спросил:
– Родственники есть?
– Мамо! А где мои документы и телефон? Позвонить бы ей!
– Документы твои у меня. И телефон твой тоже у меня. Документы пока не отдам, а телефон – на! Звони!
Старик вынул из-за пазухи телефон и протянул Павлу.
– Керосину тебе залил от своей зарядки. Подошла.
Павло набрал номер. Сердце его тяжело и часто забилось.
– Мамо, – сказал он в трубку, – я жив!
Долго пережидал бурную реакцию матери. Потом стал отвечать на вопросы.
– Танк сгорел. Я ранен. В ногу. Навылет. Нет, не в плену. Лежу в госпитале.
При этих словах Павло покосился на Григория Лександрыча. Тот сидел с невозмутимым видом.
– В Харькове. Нет, не приезжай. Меня скоро выпишут. Я сам приеду. Не плачь, мамо. У меня всё хорошо.
Он отключил телефон и сунул его в карман.
– Отдай! – приказал старик. – Ты не забывай, ты не на курорте. Ты в плену. Мне не надо, чтобы ты своим позвонил, а они сюда мину пришлют почтой. Верни!
Павло помедлил и вернул старику телефон.
– Ладушки! – сказал старик, пряча телефон за пазуху. – Бить тебя по голове мне вовсе не хочется.
– А то бы ударил?
– А ты не сомневайся! Я в молодости кулаком-то быка валил.
И старик выставил под нос парня жилистый, здоровенный, как кувалда, кулак.
После этого эпизода между противными сторонами наступило некоторое охлаждение отношений. Но со стариком был какой-никакой контакт. Хотя бы раз в день он сидел с Павлом на крылечке, и они вместе курили, молча и сосредоточенно. Правда, Павлу не на чем было сосредоточиваться, он просто сидел и сидел, а старик не просто сидел, а напряжённо о чём-то думал.
Со старухой, Ульяной Алексеевной, контакта не получалось. Она раз в день приносила в предбанник кастрюлю борща, ставила её на стол и молча уходила. Взгляды, которые она бросала на Павла, нельзя было назвать дружелюбными.
«У, сука колорадская, москалька злобная, – думал о ней Павло, провожая её взглядом. – Был бы у меня автомат, ты бы у меня сплясала гопака!»
Прошло два дня. Павло ел, пил, спал, курил, справлял нужду и ни о чём не думал, даже ненавидеть сепаров – старика и старуху – ему было лень. Раненая нога его не слишком беспокоила. Рана заживала.
На третий день он проснулся рано, разбуженный громкими мужскими голосами и хохотом, доносившимся со двора. Он встревожился. Он видел, что старик с кем-то говорил по телефону. Наверное, звонил ополченцам. Теперь его увезут и расстреляют. В худшем случае. В лучшем бросят в подвал, а потом обменяют. Надо бы бежать, но куда он убежит на одной ноге?
Пока он размышлял, что делать, дверь распахнулась, и вошли двое в военной форме. Один – высокий, статный, лет сорока, с усталым обветренным лицом, обведённым тёмной бородкой с усами. Другой – пониже ростом и помоложе, с гладко выбритым лицом и цепкими серыми глазами. Павло приковался взглядом к их автоматам наперевес.
Высокий подошёл к раскладушке, взял двумя пальцами одеяло и откинул его, обнажив забинтованную ногу парня. Сердце Павла ухнуло в пятки. Всё! Расстреляют! Ему казалось, что он уже умер.
– Дяденька, – сказал он тоненьким голосом, – я ранен.
– Разматывай, – сказал «дяденька» и указал дулом автомата на бинт.
Трясущимися руками Павло принялся разматывать бинт. Обнажилась рана.
– Заматывай! – приказал «дяденька».
Павло принялся скатывать бинт в рулон. Он делал это нарочито медленно. Он продлевал себе жизнь, пусть на минуты, но и это было дорого. Скатав бинт, он начал перевязывать рану, думая при этом, что если его сейчас расстреляют, то какая разница, будет перевязана рана или нет.
– Надень штаны и выйди во двор! – приказал высокий.
Топая берцами, ополченцы вышли. Павло не знал, что высокий – это сын, а тот, что пониже ростом, – племянник старика. Григорий Александрович в первый же день позвонил сыну, спрашивая его, как быть с пленным.
– Приеду, посмотрю! – коротко ответил сын. И вот теперь он был здесь.