Каратели искали дома для постоя. У бабы Нины был кирпичный, просторный дом о четырёх комнатах, обставленных ещё советской крепкой мебелью. На стенах комнат висели фотографии родственников бабы Нины. Мужчины в военной форме времён Отечественной. Женщины, причёсанные по моде 30-х и 40-х годов. За каждой фотографией были заложены букетики скромных цветов, которые баба Нина сама собирала в степи и меняла, как только они засохнут. На фотографиях – открытые, приятные лица. Никого из них давно уже не было в живых.
На полированных поверхностях двух столов лежали полотняные белые скатерти с вышивкой и мережкой. Кровати застелены лоскутными покрывалами, сшитыми руками хозяйки. На полу – разноцветные половички, связанные её же руками. Чисто и уютно было в доме бабы Нины.
Навстречу вошедшим чужакам бросился Шарик и остервенело залаял. Шарик был небольшим псом, но хорошим сторожем. Ни слова не говоря, один из карателей вскинул автомат и дал короткую очередь. Баба Нина остолбенела.
– Эй, бабка, – крикнул один из карателей, – твой дом?
Баба Нина медленно поднялась.
– Ты зачем пса убил? – крикнула она. – Ну, давай, теперь в меня стреляй! Вы же любите стрелять в беззащитных!
– Заткнись, – посоветовал ей тот, кто стрелял в пса. – Надо будет, и тебя пристрелю, если будешь возникать. Отвечай: твой дом?
– Мой дом! – крикнула слабым голосом баба Нина, глядя на мёртвого Шарика. – И я вас сюда не приглашала!
– Был твой, теперь – наш! – подвёл итог тот, кто стоял впереди других. – А ты выметайся! Вон в сарайке можешь пока пожить. Из милости! – И говоривший это вояка засмеялся.
Засмеялись и другие, по-хозяйски входя в чужой дом. Они шли один за другим мимо бабы Нины, пахнущие потом и табаком, а один даже толкнул её плечом, так что она чуть было не слетела с крыльца. От гнева и бессилия она чуть было не зарыдала, но сдержалась, медленно спустилась с крыльца и побрела к Шарику, чтобы похоронить его в огороде.
Вторую половину дня она копала могилу для любимого пса. Копала медленно, часто отдыхая, а могила всё казалась ей мелкой. И, отдохнув, она снова принималась копать, углубляя её и выравнивая стенки. И пока она копала, она слышала, как в её доме хозяйничали чужие люди. Они что-то выкрикивали, смеялись, слышались грубая брань, звон разбитой посуды, треск и хруст стекла под берцами, топот. Она слышала, что через двор к её постояльцам приходили в гости другие каратели, послышалась разухабистая музыка, и баба Нина поняла, что вся эта компания выпивает, а напившись, она принялась выкрикивать хором славу Украине и героям. В конце концов затянули гимн, «Ще не вмерла…».
Потом началось шествие через весь огород в деревянный маленький скворечник в дальнем конце огорода. Сначала пришёл разведчик. Полупьяный, расхристанный, он подошёл, пошатываясь, к бабе Нине и таинственным шёпотом, подмигивая, спросил, где у неё сортир. Баба Нина концом черенка лопаты указала ему где. Оккупант буркнул, что далеко тащиться, и стал расстёгивать штаны, чтобы помочиться прямо в могилу пса. Но храбрая маленькая старушка встала между могилой и карателем, держа лопату наперевес, и сказала, что если он посмеет это сделать, то она отрубит этой самой лопатой все его причиндалы и в этой могиле их закопает. Солдат понял, что она не шутит и сделает, что обещала. Обозвав её старой ведьмой, он отправился в сортир, по дороге топча грядки. После разведчика началось паломничество в то место, куда баба Нина поклялась больше никогда не заглядывать. А потом веселье оккупантов возобновилось с новой силой.
«Хоть бы наши сюда мины заслали», – думала баба Нина, роняя слёзы в могилу, которую всё копала и копала, и вспоминала, что давным-давно она всё это уже слышала, только на другом языке.
Осенью 1941 года Ниночке Шевелёвой исполнилось восемь лет. И этой же осенью в Сталино, Макеевку и Горловку вошли фрицы. Отец Ниночки ещё летом был призван в Красную армию и воевал. Село, где жила Ниночка с матерью, было неподалёку от Горловки. В нём тоже был расквартирован дивизион. Во дворах сельчан и за околицей стояли вражеские орудия.
Мать Ниночки, как пришли гитлеровцы, переоделась в старое матушкино выцветшее платье и низко повязывала платок, чтобы не так бросались врагам в глаза её молодость и красота. К ним в дом тоже пришли четверо фашистов. Весёлые, мордатые, довольные, они первым делом выселили женщину с ребёнком в летнюю кухню, а сами заняли комнаты, приказав приносить им хворост из посадок, чтобы топить две печи в доме. Наводя свои порядки, они сорвали со стен фотопортреты родственников и выбросили их в огород. Мать Ниночки, собрав портреты, принесла их в летнюю кухню и спрятала в углу, забросав тряпками, сказав спасибо, что не сожгли.