– Слышь, Лёха, – сказал Леший. – Пойдём сначала на Машку посмотрим. Она велела тебя привести.
Они спустились на второй этаж и вошли в палату.
Маша лежала на кровати у окна. Мягкое осеннее солнце золотило русые волосы девушки, рассыпавшиеся по белой подушке. Глаза были закрыты, а миловидное лицо поразило Флобера своей бледностью. У него ёкнуло сердце. Леший на цыпочках подошёл к её кровати, наклонился и поцеловал в щёку. Маша открыла глаза.
– А, Ваня! – проговорила она слабым голосом и улыбнулась.
– Мы пришли, – сказал Леший и отступил в сторону, пропуская Флобера.
Они стояли возле её постели, рослые, как два тополя.
– Сядьте, – проговорила Маша, указывая глазами на стулья возле кровати. – Сядьте, чтобы мне не смотреть на вас снизу вверх.
Ребята сели.
– Спасибо, Лёша, – сказала она. – Если бы не ты…
Голос её прервался, и она судорожно сглотнула.
– Не нервничай, – сказал Леший. – Всё позади! Всё хорошо!
И столько нежности было в его рокочущем басовитом голосе, что Флобер сразу всё понял.
– Как ты? – спросил он и погладил тонкую Машину руку.
Маша хотела что-то ответить, губы её задёргались, и она отвернула лицо к стене.
Леший сделал знак Флоберу. Они поднялись.
– Выздоравливай! – сказал Флобер. – Я ещё приду.
– Я на минутку, – сказал Леший Маше. – Я сейчас вернусь!
Они вышли из палаты, спустились на первый этаж и вышли во двор. Закурили. Флобер заметил, что у Лешего подрагивали пальцы, когда он прикуривал от зажигалки сигарету.
– У Маши должен был быть ребёнок, – сказал Леший, не глядя на Флобера. – От меня. Пуля попала прямо в ребёнка и застряла в позвоночнике.
Флобер выругался.
Леший усмехнулся и взглянул ему в лицо.
– А я думал, что ты материться не умеешь, – коротко хохотнул он. – А ты вона ещё как умеешь!
Внезапно он смял зажжённую сигарету в кулачище, и глаза его налились кровью:
– Я этим иродам никогда не прощу! Никогда! Я их голыми руками буду рвать, зубами грызть!
И без всякого перехода спросил:
– У тебя девушка есть?
– Была. В Киеве.
– И куда делась?
– Никуда не делась. Продолжает жить в Киеве.
– Свидомая оказалась?
– И щирая, и свидомая, и упоротая. Пожелала мне сдохнуть на гиляке.
– Миленько! Другую найдёшь, – утешил Леший. – Нашу!
Успокоившись, Леший вернулся к Маше, а Флобер поднялся к себе в палату и долго лежал, отвернувшись к стене и размышляя о том, что произошло. Он думал о том, какой огонь ненависти к врагу бушует в сердце Лешего, и сочувствовал ему и Маше всей душой.
Он думал о том, что ещё совсем недавно, и года не прошло, была другая, мирная жизнь. И он, Алексей Иванов, был другим. Он с усмешкой вспомнил, каким он был глупым и недальновидным мечтателем и фантазёром
Он был родом из классической интеллигентной семьи: мать – учительница русского языка и литературы, отец – инженер по холодильным установкам. Родители хотели, чтобы их сын стал врачом или инженером. А он поступил, их не спрашивая, в институт иностранных языков на факультет французского языка.
– Ну, и кем ты теперь будешь? – ехидно спрашивал отец. – В школе штаны протирать? Есть в семье уже учительница. Детишек будешь учить по-французски лепетать? Разве это занятие, достойное мужчины? Не будет тебе моего благословения!
– Ты что, испугался экзаменов в политехе? – сочувственно спрашивала мать. – Отец бы тебе помог.
Не испугался! Он не хотел быть инженером. И не хотел быть учителем французского языка. Он хотел знать французский язык, стать переводчиком, поехать в Париж и жениться на француженке. Дальше этого его мечты не простирались. Зачем ему нужно было жениться на француженке, Алексей и сам не знал. Ну, может быть, повыпендриваться перед более удачливыми, чем он, одноклассниками. Вот, мол, смотрите, вы – в бизнесе и в банках, а у меня жена – француженка! А дети наполовину французы. И вообще, живу я в Париже, недалеко от Елисейских Полей.
В общем, дело было сделано, и Алексей выучился в институте иностранных языков, получив квалификацию учителя французского языка в средней школе. В школу он не попал. Как одного из лучших студентов выпуска его, по ходатайству декана, оставили на кафедре французского языка. Кафедра была женской по составу, и поэтому все преподавательницы с энтузиазмом приняли весть, что вчерашний студент Иванов, умный, воспитанный, интеллигентный красавец, стал их коллегой. Справедливости ради надо сказать, что на кафедре был один мужчина, сорокалетний холостяк Кухаренко Пётр Степанович, тучный и некрасивый, тонкий знаток французской грамматики и редкостный зануда. У преподавательниц кафедры Кухаренко считался мужчиной условно.