– Неважно, – сказала дочь. – Главное, что Оля тоже едет в этом микроавтобусе.
– Оля? Да, Маша упомянула какую-то Олю.
– Как какую-то? Это наша любовница, – усмехнулась Алина Глебовна.
Галина Петровна всплеснула руками, сложила их на груди, сочувственно глядя на дочь.
– Так они уехали? Без тебя?
– Без нас, мама. Они уехали без нас. Я решила остаться. Кстати, могу я теперь жить с тобой?
– Аля, о чём ты спрашиваешь?! Это твой дом. А, вот почему ты с чемоданом.
– Да, мама. Там всё кончено. Да, ты ещё не знаешь: кот Мур умер. Не вынес, старичок.
– Как жаль! – сказала Галина Петровна, и её голубые глаза наполнились слезами. Она знала, как её дочь любила кота. – Как жаль! – повторила она. – Считай, третий ребёнок! Ну, иди, располагайся в своей комнате. А я чайник поставлю. Да, и подвал я оборудовала, как умела. Хочешь посмотреть?
– Хочу, – сказала Алина Глебовна. – После чая.
Она прошла в свою девичью светёлку и огляделась.
Ничего не изменилось в светёлке. Как будто не было прошедших двадцати лет. Когда Алина Глебовна приезжала к матери в гости, она не всегда заглядывала в свою бывшую комнату. Погостит часок-другой – и назад, в город. У стены стояла узкая девичья кровать с панцирной сеткой и железными спинками, покрытая белым пикейным покрывалом. Две пышные подушки с кружевными наволочками лежали в изголовье. На стене висел ковёр с оленями в зимнем лесу. У противоположной стены стоял платяной шкаф. У распахнутого окна – письменный стол, за которым она делала когда-то уроки. Венский стул у стола. И у торцовой стены, рядом с окном, – книжные полки, сколоченные когда-то отцом.
Алина Глебовна обошла комнату и приблизилась к окну. Оно глядело в маленький сад с фруктовыми деревьями. За садом был небольшой огород.
Нет, она неправа. Всё изменилось. Деревья разрослись и давали густую тень. Мебель состарилась и покрылась мелкими трещинами. Пикейное покрывало потерлось и кое-где было заштопано белыми нитками. Ковёр выцвел. Но всё это было такое родное, такое своё!
Алина Глебовна открыла чемодан и разложила вещи на полках старенького платяного шкафа. Она погладила закрытые створки шкафа. Потом отправилась на кухню пить чай.
Галина Петровна ждала её. Дымился в чашках чай – заваренные листья смородины. К чаю – банка прошлогоднего малинового варенья и оладушки.
– Больше ничего нет, – виновато сказала Галина Петровна. – Кабы я знала, что ты приедешь, я бы сварила что-нибудь.
– Ничего не надо. Хорошо, как в детстве. Оладьи и варенье! Отлично!
– Муки бы достать, – сокрушалась Галина Петровна. – Последний стакан наскребла. Хлеб с перебоями. Иной раз и день-два в магазине нету.
– Всё наладится, – успокаивала мать Алина Глебовна. – Мы же теперь вдвоём. Добуду где-нибудь.
– Аптеки закрылись, – продолжала сокрушаться Галина Петровна. – Где я таблетки от давления куплю?
– Достанем! Я же в больнице работаю. Придёт гуманитарка из России. Нас не оставят в беде. Не бойся!
Помолчали.
– Как же они без тебя? – задала Галина Петровна главный вопрос, который её мучил.
– Справятся. У Павла есть Оленька. Пусть она теперь о нём заботится. А Глебу и Марианне я более не нужна. Вернее, нужна как прислуга. А в друзьях у них телефон с Интернетом. Пусть учатся быть самостоятельными. Мама, они уже не дети.
– Боязно за них.
– Боязно. Да только они сами выбрали свою судьбу. Их никто не неволил.
– А ну как Глеба забреют?
– Не забреют. Отец его отмажет.
– А если не отмажет? Он же тогда в нас стрелять будет. Ужас какой!
– Мама, не думай об этом. Будет, значит, будет! Это его выбор.
– Так ведь и его могут убить!
– Могут!
– И что же делать?
– Ничего нельзя сделать, мама. Как можно остановить взлетающий самолёт? Поздно!
– Только на Бога надежда!
– Ну вот и молись.
После чая они пошли осматривать подвал, где им предстояло прятаться от обстрелов. Вход в подвал был в сенях. Они спустились вниз по деревянной лестнице. Галина Петровна включила свет. Одинокая лампочка под потолком осветила серые стены.
– Ваньку-соседа позвала, он свет провёл, – сказала Галина Петровна. – Он и нары сколотил. Я же думала, что вы все ко мне переберётесь. По посёлку пока что не стреляют. Только по городу.
Вдоль стены тянулись нары, где могла бы поместиться вся семья, все пять человек. Нары были покрыты старыми одеялами. В углу подвала стоял старенький стол, принесённый из летней кухни, на столе – жёлтая керосинка, сохранившаяся с довоенных времён.