38
Макар кивнул, соглашаясь. Эмили посмотрела на него и нахмурилась.
— Ты веришь в эту лабуду?
— А что не так? — не понял Макар. — Логично же.
Эмили покачала головой.
— Сомнительная угроза, отложенная на десятилетия… Войн из-за такого не начинают. Бестия, чего ты недоговариваешь?
Чертовка опустила голову и принялась старательно теребить кончик хвоста.
— Я вас не обманывала — снижение численности действительно неизбежно, и это несомненно ударит по нашей экономике. Но ты права, это лишь часть проблемы. Количество пока ещё растёт, но качество падает уже сейчас.
— Ты что, расистка? — спросила Эмили.
Чертовка фыркнула и в упор посмотрела на неё.
— Молчала бы, белая девочка! Не тебе говорить о расизме! Это я тут чёрная — от рожек до хвоста, это мне разрешено обсуждать что угодно. А для тебя эти темы табуированы настолько, что говорить о них ты можешь лишь пропагандистскими штампами.
— Беся, — укоризненно сказал Макар, — по-моему, ты пытаешься уйти от темы. Давай вернёмся к нашей проблеме — в чём ты видишь падение качества?
— В двух словах и не объяснишь, — ответила чертовка. — Вы знаете, что экономики Инферно и Элизиума снимают урожай с ваших сильных эмоций. А урожай этот выращивается на почве ваших самоидентификаций. Традиционно основной самоидентификации у людей была принадлежность к какой-то общности — семье, племени, нации, религии. Но пирамида вашей экономики потребовала глобализации, и для многих принадлежность к общности стала обесцениваться. Потребовалось срочно искать ей замену. Аналитики Инферно предложили сделать основой самоидентификации успехи человека — социальный статус, творческие достижения, имущественное положение. Но в Элизиуме решили, что это пошло; это мещанство, вещизм и деньги-деньги. А человек — звучит гордо, он должен считать себя не тем, кто он есть, но тем, кем мечтает стать. Не имеет значения, «чего достиг», важно лишь то, «чего хочет достичь». Планы Элизиума, как всегда, выглядят красивее. И, как всегда, они далеки от реальности. В результате часть человечества вновь вернулась к самоидентификации с общностью — но уже не с изначальной, а самостоятельно выбранной. Хуже всего, что при этом часто выбирали общность «пострадавшую», общность-жертву. Расу, сексуальную ориентацию, болезнь, ущербность любого рода. Дошло до того, что если подходящая общность не находилась, её тут же искусственно организовывали. Так появились триста гендеров — и двести девяносто восемь из них громогласно требуют защиты и привилегий.
— Я, кажется, понял, — сказал Макар, — в Элизиуме думали, что все люди мечтают стать творцами нового и оригинального?
— Точно! — ответила чертовка. — Но оказалось, что есть масса обиженных, которые считают себя обделёнными и мечтают отомстить тем, кто умнее, способнее и трудолюбивее их.
39
Эмили досадливо поморщилась.
— Ты опять говоришь не о том. Ресентимент существовал всегда, в нём нет ничего нового. Но при чём тут сепарация?
— Ресентименту всегда не хватало зубов и когтей,31 — ответила чертовка. А теперь хватает, и даже с избытком. Потому он и породил такое множество гендеров и прочих угнетённых групп, требующих извинений и репараций.
— Это понятно, — нетерпеливо перебила её Эмили. — Но ты опять съехала с темы. Сепарация-то тут при чём?
Чертовка всплеснула лапами.
— Да как вы не понимаете! Ресурсов мало, а вас много — и все вы хотите одного и того же! Или вы разделитесь и начнёте потреблять разное, или вашу популяцию сильно сократят. Вы боитесь, что придут сверхлюди со сверхпотребностями, найдут вас легковесными и обнулят, как лишних конкурентов. Но это совсем необязательно! Новые люди могут быть лучше вас, могут быть хуже, а могут быть не лучше и не хуже, просто иными. Главное здесь — разделение на группы, в которых дети будут иметь непересекающиеся потребности. Для вас это единственный возможный выход.
— Мне кажется, что если ресурсов действительно не хватит, сокращение всё же более вероятно, — возразил Макар. — Да что там! Даже полное вымирание и то вероятнее, чем эволюция за столь короткий срок. Почему ты так уверена в сепарации?
Чертовка молчала, внимательно разглядывая свои напедикюренные копытца. Наконец подняла на друга печальные глаза.