— Вы не сбежали.
— Вы позволили нам уйти…
— Как я и говорил, ты неверно понимаешь свое предназначение.
— Оно не во мне. В ней. Она — сигнал.
Хел, которую как будто поставили на паузу, а теперь с нее сняли, повернулась.
— Мама, мне их убить?
Моргравия подняла пистолет. И выстрелила.
— Да, дочка… — выдохнула он, обливаясь слезами, и оружие выскользнуло из ее руки. Хел рухнула с зияющей дырой в груди. Она встретилась глазами с матерью, и Моргравия задержала этот взгляд, как хотела бы задержать ее саму. Они цеплялись друг за друга, неотрывно глядя, не разрывая контакта, пытаясь ухватить толику так и не прожитой жизни: жизни, которая закончилась, когда закрылись двери храма. — А потом можешь поспать.
— Это ничего не меняет, — произнесли семь голосов. — Ты неверно понимаешь свое предназначение.
— А вы неверно понимаете свои возможности, — огрызнулась Моргравия. Ее сердце сжималось от горя, но она продолжала упорствовать, бороться, а чудовище внутри нее расплетало кольца, понемногу пробуждаясь. — На мне это не закончится. Инквизиция найдет вас. Они сожгут ваш мерзкий культ дотла. Валгааст — это всего лишь еще одна мелкая ересь в великой войне.
— Ты умышленно неверно информирована в такой же степени, в какой несущественна. Валгааст — это не культ. Он выходит за пределы понимания смертных. Это размыкание вселенной. Грандиозное возвращение к исходному состоянию. Мы лишь скромные слуги, с благодарностью повинующиеся его воле и величию. Ты говоришь о сожжении культов, как будто это может положить ему конец. У тебя нет здесь права голоса. Ты не знаешь, что это такое.
Взгляд Моргравии метнулся к саркофагу, к тянущейся сквозь его разбитую крышку детской ручке и к щупальцам, медленно выползавшим из темного нутра.
— Это Подобие. Оно старше самой вечности, реликвия из былых времен. Это сознание внутри машины, апогей устремлений. Ты была переделана под него, идеальный инкубатор. В этом твое предназначение, и сейчас ты его исполнишь.
И оно умирало, поняла Моргравия. Какие бы темные технологии ни берегли Подобие, они начали отказывать. Она должна была стать для него сосудом — носителем, специально созданным, чтобы оно смогло выжить, вскормленное ее механическим телом. Хел привела ее сюда по своей воле, но ничего не зная. Еще одна пешка в игре.
Хел… полностью лишенная человечности, убийца без лица. Дочь, возложенная на жертвенную плиту Империума. Как ни называй, это была смерть. И теперь она претерпела еще одну. Свою окончательную смерть.
Моргравия ощутила, как оно скребется в самом ее средоточии, мучительно желая получить свободу. Чудовище внутри.
Отпусти его…
Ярость и горе хлынули из нее наружу, распуская швы на коже, вытягивая конечности. Она обернулась клинками, перемалывающими зубьями и хлещущими хлыстами из отточенного металла. Разобранная. Переделанная.
Судя по крикам на машинном языке, культ запаниковал. Она уже не задумываясь выпотрошила двоих из них, и ее телесное лицо покрылось каплями масла и крови. Их части были разбросаны по полу, безупречно и беспощадно рассеченные. Требуха и металлолом.
Галопом выскочив из теней на защиту своих хозяев в темных одеждах, охотники бросились на нее, кромсая и полосуя.
Моргравия прыгнула, жужжа зубьями и клинками. Она располовинивала, потрошила, обезглавливала. Рубила и отсекала. Раздирала и вырывала. Оргия насилия, учинять которое было тошнотворно и приятно. Чудовище поело на славу, но еще далеко не насытилось.
Последний из охотников, пронзенный насквозь, соскользнул с клинка на ее конечности. В его единственном глазу потух механический огонь. Она не сбавляла хода и не думала. Ее человечность выгорела, как белеет передержанная на свету картинка. Во что бы она ни превратилась, чем бы они ее ни сделали, это был уже не человек. Похожая на паука, на насекомое, она бросилась на культ, впиваясь в них мандибулами, развернувшимися из чрезмерно вытянувшейся челюсти. Пока они умирали, она пробовала их на вкус. Их маслянистую плазму, желеобразные жидкости, которые прокачивались по телам, словно ихор. Она упивалась ими, смаковала их. Резала, преследовала и обжиралась, пока не осталось всего двое.
— Это неизбежно, — произнесли семь голосов, теперь ставшие одним. — Ничто, сделанное тобой здесь, не остановит этого.
Она врезалась в голос, рассекла его посередине и оставила после себя содрогающуюся груду из двух половин, искрившихся и изрыгавших жидкость. А затем встретилась взглядом с последним, с предводителем. Тот выглядел безмятежным, когда она забрала его голову. Парные клинки, словно ножницы, одним щелчком перерезали механическую шею. Из раны хлынула черная жижа, разъедающая и растворяющая.