— Донал Грант, — промолвил он, — Вам лучше немедленно отправиться спать, чтобы завтра же приступить к занятиям. Я зайду за Вами, и мы вместе отправимся к ректору колледжа. Пожалуйста, потрудитесь быть дома. А Вы, сэр Гилберт, возьмите свой головной убор и пойдёмте домой. Когда я уходил, моя жена очень за Вас беспокоилась.
Гибби вытащил из кармана маленький блокнотик, подаренный ему миссис Склейтер, что — то в нём написал и протянул священнику.
«Сэр, — значилось там, — севодня я буду спать здесь. Кравати хватит на двоих. Спокойной ночи».
На секунду мистер Склейтер снова вскипел, но тут же сдержался, подобно пыхтящему вулкану, который выпустил было клуб чёрного дыма, но горячую лаву оставил при себе. Это была его последняя возможность сохранить видимость невозмутимого приличия. Лучше с достоинством отступить, чем с позором убежать прочь, поджав хвост.
— Тогда не забудьте вернуться домой к началу занятий, — сказал он. — И пусть Донал придёт с Вами. Спокойной ночи. Смотрите, не болтайте слишком долго, вам обоим надо выспаться.
— Доброй ночи, сэр, — откликнулся Донал, а Гибби серьёзно, с уважением кивнул. Мистер Склейтер вышел, а мальчики тут же повернулись и посмотрели друг на друга. Донал кипел от праведного негодования, но на лице Гибби отражалась лишь глубокая озабоченность и тревога. Он стоял неподвижно, всем своим существом прислушиваясь к удаляющимся шагам священника. Как только они затихли, он беззвучно кинулся за ним.
Из ответа мистера Склейтера Донал понял, о чём написал ему Гибби, и поэтому сейчас, ничего не понимая, тоже выскочил вслед за другом. К тому времени, когда он выглянул из дома, Гибби уже был возле дальнего фонарного столба. Его тень описывала огромные полукружья, пока он бесшумно перебегал от столба к столбу, не сводя глаз со священника и неотступно следуя за ним сзади, на некотором расстоянии. Когда тот повернул на другую улицу, Гибби стрелой подлетел к углу дома, осторожно выглянул, чуть подождал, а потом снова последовал за ним. Мистер Склейтер шагал по ночной мостовой, за ним по пятам крался Гибби, стараясь не попадаться ему на глаза, а за Гибби так же бесшумно бежал Донал, стараясь, чтобы его не заметил ни тот, ни другой. Он думал, что они ушли чуть ли не на другой конец города, ибо ему, деревенскому пастуху, казалось, что здешние дома отстоят друг от друга гораздо дальше, чем родные холмы и овраги. Наконец священник подошёл к крыльцу нарядного особняка, вытащил из кармана ключ и отпер дверь. Шагнув за порог он, словно повинуясь какому — то внезапному инстинкту, вдруг резко повернулся и увидел Гибби.
— Что ж, заходите, — громко сказал он повелительным тоном, вероятно, принимая появление мальчика за признак раскаяния и желания вернуться в собственную постель.
Гибби вежливо приподнял свою шапочку, повернулся и зашагал в противоположный конец улицы. Донал не решился последовать за ним, потому что мистер Склейтер так и стоял на пороге, глядя ему вслед. Однако через минуту дверь оглушительно захлопнулась, и Донал, как сорвавшаяся с цепи гончая, кинулся в погоню. Но к тому времени Гибби уже успел повернуть за угол и скрыться из виду. Донал тоже повернул за угол, но не в том месте, где нужно. Решив, что Гибби прошёл на улицу дальше и свернул в другом месте, Донал что было духу побежал за ним, всё ещё смутно надеясь снова его увидеть, но вскоре ему стало ясно, что Гибби ему не найти. И не только Гибби, но и дорогу к себе домой, потому что Донал внезапно обнаружил, что не помнит даже, как вернуться к дому священника, не говоря уже о своей комнатке. Хуже всего было то, что он даже не помнил названия своей улицы и весьма смутно представлял себе, как она выглядит, ведь он и видел — то её всего один раз. Мистер Склейтер при нём говорил носильщику, куда доставить багаж, но Донал совершенно всё позабыл. И вот он оказался ночью один посреди десятитысячного города, где ни разу не бывал до сегодняшнего дня. Ему ещё не приходилось видеть такого огромного скопления человеческих жилищ — только крытые соломой деревенские домишки, разбросанные тут и там по долине. Однако Донал не чувствовал себя уставшим, а пока человек бодр, он на многое способен, даже если его мучает неотступная боль. Но ночные улицы и привычному человеку могут показаться мрачноватыми — что уж говорить о том, кто совершенно с ними незнаком.