— В нем целый мир отразился, видите? Посмотрите, тут елочка видна, дверь гостиной, холл, окна, все мы, всё сразу отражается, вкруговую.
Мирабель просияла и с благодарностью посмотрела на старшего брата. А всё понявшие родители, приблизив головы, внимательно всмотрелись в сине-бархатное чудо, которое открыли для них дети.
— Это такая прелесть! — растроганно произнесла мама, обнимая и целуя в щечки Миру и Гарри. — Спасибо вам за это маленькое чудо, мои дорогие.
— Куда ты хочешь его повесить? — проницательно спросил отец. И удивился, когда Мира протянула шарик ему, доверяя свое хрупкое счастье. Папа даже растерялся от неожиданности. — Я? О… ну хорошо, хорошо…
Разведя руками, он взял шарик и торжественно повесил на зеленую веточку. Чудесное, милое, доброе Рождество, как и многие до этого и после него.
На Дни Благодарения собирались всей огромной семьей, ради чего приезжали все братья и сестры, кузены и кузины со всех концов Калифорнии и других близлежащих штатов. Об этом празднике вы можете прочитать в отдельном моем рассказе «Меня зовут Коломбо», уверяю вас, там подробно обо всем написано.
Рождество за Рождеством, зима за летом, лето за зимой… Хотя, температурно зима от лета мало чем отличалась, разве что не так жарко становилось в зимний период. Где-то до сорока градусов по Фаренгейту (что составляет около +5 по Цельсию). Обычная температура для декабря в Лос-Анджелесе, шестьдесят два градуса по Фаренгейту (+17 по Цельсию). О снеге Гарри только читал да по телевизору видел временами, чему страшно дивился и ломал голову на вечную тему калифорнийских детей: что такое снег и почему от него пар изо рта идет, и что значит — холодно? Что это такое вообще — холода? Ему, как всякому калифорнийцу, казалось странным, что где-то может быть не так, что где-то холодает настолько, что вода замерзает в реках и озерах, а с неба падают снежинки, которые он любил вырезать из бумаги… Но хоть он и не видел снега по-настоящему, его существование всё же не отрицал, как и того, что на свете живет дивный зверь утконос австралийский. Его Гарри, как и снежную шапку на горе Килиманджаро, видел по телевизору.
И однажды он не удержался, спросил на восьмое свое Рождество — что такое снег? Взрослые озабоченно переглянулись над столом, помолчали, каким-то непостижимым образом переговариваясь без слов, наконец дядя Джерри, высокий и усатый, в неизменной белой шляпе, задумчиво предложил:
— Как ты смотришь на то, чтобы съездить на родину Джека, Гарри?
— Э… Мичиган? — ошарашенно переспросил Гарри. Родственники дружно закивали. И поехал Гарри в Чикаго, где провел офигительные зимние каникулы, знакомясь с лыжами, санками и коньками. Познал и опробовал хоккей, гоняя шайбу кривой палкой — клюшкой. Его ноги с непривычки не стояли на коньках, постоянно разъезжались и подворачивались, немало синяков Гарри набил, падая на лед. Но ему даже в голову не приходило жаловаться — это были самые необычные его каникулы, и мальчишка скорей язык откусил бы, чем признался в каких-то неудобствах!
Сам снег Гарри круто так впечатлил — чистый, белый, пушистый и холодный-холодный, а если поймать снежинку на варежку, то за короткое время, пока она не растаяла, можно было посмотреть на загадочный снежинкин узор, который, как говорилось в книгах, никогда и нигде не повторяется. И ведь правда! Десятки снежинок Гарри пересмотрел, ни разу не увидел одинаковых. Как объяснил дядя Джерри, это потому, что природа не любит повторения, единственное, где она допускает их, это в однояйцевых близнецах. Да и то половина из них в отражении, так называемые зеркальные копии.
Холода для Гарри совсем не были помехой, напротив, снежная зима показалась ему куда логичней, чем в южных штатах бесснежная жара в декабре. Мальчика восхищало всё: и пар изо рта, инеем оседающий на шарфике и воротнике, и тонко-звонкий хруст льдистых кристалликов под ногами, и алмазный блеск снега при свете фонарей и луны… Всё это ему казалось просто волшебным, по-настоящему сказочным, волнующе-чудесным.
Чикагские каникулы закончились, и Гарри вернулся в школу и лето. Окунувшись в учебу, он с увлечением отдавался знаниям, страстно изучая всё новые и новые вещи, с восторгом узнавал географические названия окружающего мира, реки-озера, горы, города. И точно так же в нем крепла и росла магия, щекочущими волнами струясь по венам вместе с кровью. Чувствуя временами, как магия выплескивается из него, Гарри возобновил посещения Тайной долины Денвера, к величайшему облегчению последнего. Индеец убирал излишки магии и потихоньку обучал мальчика экономно расходовать магический резерв, распределяя её по телу и концентрируя вокруг себя в воздухе. Вскоре Гарри вообще не замечал её, магия стала просто им, она полностью слилась с его существом, став частью его самого, такой же неотъемлемой, как дыхание и кожа.
Теперь он вообще мог не опасаться, что где-нибудь чем-то начудит, пользуясь магией, как своей рукой, типа того, как нос на ходу почесать, совсем не замечая этого…
— Сосредоточься, Гарри. Сконцентрируйся. Собери энергию в кулаке.
Голос Денвера настойчив, властен и одновременно тревожен. Гарри стоит, полностью погрузившись в себя и свои ощущения, потоки магии, щекотно-пушистые, струятся вниз по правой руке, собираясь в кулаке, и скоро ему стало казаться, словно он сжал в ладони маленького теплого хомячка.
— Соберись, Гарри. И жди. Как только он начнет колоться…
Хомячок в руке вдруг укусил его за пальцы, обдав их ледяным дыханием.
— Бросай! Гарри, бросай прочь! — крикнул Денвер.
Открыв глаза, Гарри увидел в руке голубой шар, пульсирующий и мерцающий белыми сполохами. В ту же секунду он, не раздумывая, широко размахнулся и кинул шар, как заправский питчер бейсбольный мяч. Бросок вышел поистине крученым, шар усвистел в небеса на зависть всем бэттерам мира. Взлетел шар да и высверкнулся молнией, прочертив в небе слепяще-белую полосу, и, как и положено при сгорании атмосферы, взорвался громом. Впервые в жизни Гарри создал и выпустил в небо полноценную молнию, вот такой мощный комок энергии… Позже, после череды тренировок, Гарри научился метать молнии как нечего делать. Ему это было очень нужно. Зачем, он не знал, но чувствовал — надо.
И однажды ему пришлось убедиться в своих предчувствиях, в том, что интуиция его не подводит…
Так уж устроена Америка с её демократичностью и равенством. Особливо в ба-а-альших городах, где такое плотное скопление народа на один квадратный метр, что их мегаполисы таки заслуженно называют людскими муравейниками. Взять Нью-Йорк, к примеру, с его восемью миллионами жителей, казалось бы, центр вселенной, чуть ли не пуп Земли, край богатых высоток и неоновых реклам… но упаси вас боже сунуться в Квинс. Туда даже черти, по-моему, не суются, какая там человеческая свалка, кто бы мог подумать! Такие там трущобы, что даже полицейским страшно заходить, но им приходится, потому что защитникам домашних животных больше всех надо. То и дело они вытаскивают туда полицейские патрули, чтобы, продравшись сквозь завалы десятилетнего мусора выше Монблана, содрать картонную гнилую дверь и, пройдя по коридору, прокопанному в кучах прессованных газет и тряпок, найти в загаженном закутке на кухне усохшую в мумию собаку. Живую, как ни странно.
Одно описание квартиры много чего сообщило, не правда ли? Уверяю вас, не только Нью-Йорк славится маргинальными центрами и окраинами, бомжами под мостами, ухитряющимися впихнуться в картонную коробку из-под телевизора или холодильника. Это происходит повсюду, во всех городах мира, за исключением честных деревень и фермерских хозяйств, там бездомным просто неоткуда взяться.
Мне не хочется об этом говорить, но, смотря фильм «Уличный кот по имени Боб», я была шокирована тем, как папа идет мимо сына-наркомана, откровенно бомжующего на улицах Лондона. Парень голодает, носит рванье, считает копейки, жрет дешевые консервы и то, что найдет в мусорных баках, а папенька нос воротит, дверь перед сыночкой захлопывает. Хоть бы доллар ему дал, что ли?! Понимаю, кино не об этом, но меня именно это зацепило крепче всего. Это я к чему?.. Ах да, простите, наболело…