Начинал он неплохо…
— Саэрис больше нет в Зилварене, Хейден. Она случайно открыла портал фей, и Фишер вот так и оказался здесь, в Зилварене. Сейчас она в Ивелии.
Но потом тут же свернул не туда…
— Он забрал её к себе в свою сферу и обманом втянул в сделку. А потом пришёл и похитил меня, потому что думал, будто я это ты…
— Да ну блять, Кэррион, — выругался я, отпихнул его в сторону и схватил мальчишку за рубаху. В нос ударил кислый запах его страха. — Хочешь увидеть свою сестру? — прорычала я.
— Д-да! — пролепетал он.
— Ладно тогда идем.
— Подожди! Подожди! Мы не можем идти! — Он упёрся пятками в песок, будто вцепился в землю, и чуть не рухнул, когда я дёрнул его вперёд.
Я был в шаге от того, чтобы вырубить засранца и закинуть себе на плечо.
— Почему нет?
Глаза Хейдена метнулись к Кэрриону, расширенные, испуганные, печальные. Плечи его опустились, всю удаль как рукой сняло.
— Нам сперва нужно вернуться в Третий, — прошептал он. — Тебе нужно… попрощаться, Кэррион. Прости. Я…
Я наблюдал, как Кэррион сжимает челюсть. Он отступил назад, его руки сжались в кулаки, костяшки побелели.
— Что случилось? — спросил я.
Похоже, у Хейдена не хватило духа произнести это. Но Кэррион и так уже знал.
— Грация, — сказал он тихо. — Грация мертва.
***
Одинокая процессия скорбящих поднималась по дюнам одной длинной цепочкой. Их шарфы бились на ветру, развеваясь на запад, словно молитвенные флажки. Песок хлестал мне по щекам, заставляя глаза слезиться, пока я карабкалась по крутой насыпи вслед за Хейденом. Кэррион шёл первым. Шаг неопределённый, тяжёлый, как у человека, которого ведут на эшафот. Он не говорил ни слова. Никто не говорил.
Жители Третьего были на карантине. Им было запрещено покидать свой сектор при любых обстоятельствах. За одним исключением. Беднейшим жителям Серебряного Города позволялось покинуть свою территорию только затем, чтобы похоронить своих мёртвых.
Это не было милостью.
Там не было кладбищ. Ни мавзолеев, ни склепов. Трупы угнетённых и раздавленных жизнью куда-то нужно было девать, и Мадра тщательно следила за тем, чтобы друзья и семьи усопших избавлялись от тел быстро. Иначе были бы последствия.
Мы вышли через южные ворота. Страж на посту не было. В нём не было нужды. Мадра слишком хорошо знала, что те, кто отправится в палящее пустынное паломничество, всё равно скоро вернутся.
Ворота в пустыню могли бы быть воротами в сам ад. Здесь некуда идти. Никакого спасения, которое можно найти среди бесконечных, призрачных дюн. Только смерть. Люди, приходившие проститься со своими умершими, всегда возвращались обратно. У них не было другого выбора.
К тому моменту, когда мы дошли до места погребального костра, я уже вымок в собственном поту и начал чувствовать первые признаки обезвоживания. Впечатляюще, учитывая, что обычно фей нуждались в воде лишь раз в неделю или две.
Около тридцати мужчин и женщин стояли безмолвно вокруг пылающей груды дерева. Тело, укрытое саваном и уложенное поверх костра, уже охватило пламя. Столб огня взметался к бледному небу, заставляя воздух дрожать от жары.
В городе из камня и песка было мало что горючего. Каждый принёс что-то, чтобы подпитать прощальный огонь Грации Свифт. Шаль. Одеяло. Охапки соломы. Женщина из вчерашнего бара, та, что кричала на Кэрриона за то, что он устроил сцену, бросила в огонь куски сломанного стула, тихо всхлипывая. Завидев Кэрриона, она покачала головой, по её пыльным щекам стекали дорожки слёз.
— Прости, Кэррион. Я бы сказала тебе. Я не знала.
Кэррион не видел её. Он видел только огонь. Женщина положила руку ему на плечо, слегка сжала и ушла, направляясь вниз по дюнам, обратно к городу.
Мы стояли и смотрели, как костёр разгорается до белого жара. В какой-то момент он подошёл ближе и бросил в огонь книгу. Я видел, как он положил её в сумку, когда мы выходили из его квартиры, и тогда же заметил название: Фейские существа Гиларианских гор. Эта книга была его единственной связью с его народом. Его наследием. Его целым миром. Семья Грации хранила книгу и Кэрриона всю его жизнь.
Древняя книга вспыхнула, как сухая щепа.
— Мне нужно было быть рядом, — прошептал он. — Я должен был сидеть с ней. — Он нахмурился, словно что-то не укладывалось в голове. — Я… даже не знаю, зачем это делается. Семьдесят два часа. Столько мы сидим с ними, когда они умирают. С теми, кого мы любим.
Я опустила подбородок, выдохнув:
— Зилваренцы делают это по той же причине, по которой делаем мы. Вы сидите рядом с любимыми, чтобы убедиться, что они не восстанут. После трёх дней вероятность перехода исчезает. Мёртвые остаются мёртвыми. Для нас это практическая мера предосторожности. Здесь, вероятно, стало традицией.