— Да чтоб тебя… — выдохнула я, открывая глаза.
Грязный рот, — хихикнула ртуть. Такая раздражительная. Плохая, плохая, плохая.
— Да заткнись ты, — процедила я. Я велела ртути измениться. Она сделала это без возражений, но я всё равно не могла избавиться от чувства неправильности, от дрожи между лопаток, когда плоская матовая бусина ртути расплавилась и потекла по дну тигля. Как бы мне ни не хотелось это признавать, слова Фоули засели во мне. Заставлять ртуть что-то делать это не партнёрство. Есть другой путь. Лучший…
Я быстро выхватила с подноса кольцо, заранее приготовленное на верстаке, и опустила его в тигель. Кольцо было серебряное, но настолько нечистое, что мне пришлось добавить ещё немного, чтобы помочь процессу. Ртуть вытянулась в тонкую нить, обвивая ободок кольца, повторяя узор маленьких выгравированных лоз, украшавших украшение.
Красивое, — прошипела она. Красивое, да.
— Ты свяжешься с ним? Превратишь его в реликвию? — я почти ожидала услышать отказ, но ощутила, как внимание ртути насторожилось.
Память, — промурлыкала она. Мы станем реликвией в обмен на память.
— Любую? — уточнила я.
Ниточка ртути задумалась на мгновение. Любая подойдёт, — заключила она.
Любая. Не думая, я потянулась к самой болезненной.
Моя мать на коленях.
Лезвие, перерезающее ей горло.
Её кровь, льющаяся в песок…
Ртуть ощупала эту память, обвивая тот страшный момент в моём сознании. Я почувствовала, как она сжимает его. Как память начинает выскальзывать.
— Стой! — крик отозвался эхом по безоконной кузнице. — Подожди. — Я дышала тяжело, сердце бешено колотилось. Проглотив тяжёлый ком, я покачала головой. — Не эту.
Я слишком часто просыпалась по ночам, в холодном поту, вновь и вновь переживая ту сцену. Она преследовала меня. Это был последний раз, когда я видела свою мать живой. Какой бы ужасной эта память ни была, она была частью меня. Без неё я не знала бы, кто я.
Ртуть тихо рассмеялась и выпустила её. Образ моей матери, умирающей в песке, вновь стал пугающе ясным.
— Возьми эту, — прошептала я, вытаскивая другую. Утро одно из самых обычных. Я сидела на чердаке «Миража». Считала деньги. Разговаривала с Хейденом…
Разговаривала с Хейденом…
Я вздохнула, резкая, острая вспышка боли пронзила висок. Память была здесь… и её будто не стало.
Постой.
О чём я сейчас думала?
Реликвия внизу тигеля тихо урчала. Красивая. Мы готовы. Запечатай нас. Дай нам кровь.
Было неприятно смотреть на кольцо. Ртуть исчезла, вплавилась в него. Крошечный кусочек обычного серебра тоже. Я обменяла воспоминание, но, хоть убей, не понимала, какое именно зерно моего прошлого я отдала, чтобы сделка состоялась.
Кровь, — пропела ртуть. — Кровь. Кровь.
Я уколола палец кончиком кинжала, который дал мне Кингфишер, и позволила алой капле выступить на кончике, всё ещё ошеломлённая пустотой, оставленной сделкой в моей голове. Странное чувство. Как ковырять языком то место во рту, где раньше был зуб: ты знаешь, что должно быть, но находишь лишь пустоту.
Моя кровь зашипела, когда упала на дно тигля.
Вот это было ново.
Ртуть тихо гудела, напевая сама себе, пока впитывала кровь.
Я задержала дыхание. Подождала.
Готово. Готово. Готово.
Я выдохнула, ощущая, как по мне прокатывается волна облегчения, как вдруг…
— Ты удивлена.
Я резко обернулась, выронив тигель и щипцы, которыми держала его. Металл оглушительно лязгнул, ударившись о каменный пол.
— Проклятые святые! Что за х… что за… б-б-бл…
Это был Хазракс.
Я видела его лишь однажды и то издалека. Коронация была всего несколько дней назад, но казалось, будто прошла целая жизнь. Существо было куда больше, чем я помнила. Выше. Ему пришлось наклонить голову, чтобы проскользнуть в дверной проём, когда оно медленно вошло в кузницу. Кожа у него была болезненно-бледной, в некоторых местах почти прозрачной. Под ней пульсировала сеть чёрных вен. Глаза абсолютно чёрные, без единого блика. А рот… боги, сколько же у него было зубов.
Я отступила, пытаясь удержаться за край верстака.
Черты Хазракса оставались бесстрастными, когда он сделал ещё один, будто плавающий, шаг внутрь кузницы, но меня не покидало липкое ощущение, что он улыбается.