Ссора, может быть? Но с кем он мог спорить?
— Я бы не стала этого делать на твоём месте.
Я резко обернулась, кулак всё ещё занесён для стука. Зовена шла по коридору к нам. Её ярко-светлые волосы были стянуты в тугую косу, настолько тугую, что, казалось, у неё должна болеть голова. Толстая коса спадала на ее плечо и почти доставала до талии. Чёрное платье с высоким воротником плотно облегало фигуру, подчёркивая бёдра и грудь, которая едва не вываливалась из кружевных чашечек.
С момента коронации я её не видела, могла бы спокойно прожить всю жизнь и больше никогда не пересечься с ней и была бы абсолютно счастлива. Но нет. Аммонтраейт был огромным, человек вполне мог потеряться в его тёмных, безоконных коридорах, но всё же это был один-единственный дворец. Рано или поздно я должна была снова столкнуться с ней.
Она самодовольно улыбнулась, опускаясь на колени и усаживаясь на пятки, словно устраиваясь поудобнее.
Я опустила руку и посмотрела на неё сверху вниз, скрестив руки на груди. Я точно не знала, что произошло между ней и Талом, но знала достаточно. Именно она была причиной того, что он пришёл сюда и подчинился Малкольму. Он любил её, а она бросила его каким-то образом. И теперь ей, похоже, больше всего на свете хотелось увидеть Хранителя Тайн мёртвым и погребённым.
— Ваше Величество, — её приветствие было сладким, как гниющий фрукт. Когда она заговорила, от неё повеяло чем-то чувственным и экзотическим, и этот запах ударил мне в нос. Аромат был опьяняющим. Голова слегка закружилась.
— У меня к тебе вопрос, — сказала я.
— Ко мне? — Зовена заливисто рассмеялась, откинув косу за плечо. — Что я сделала, чтобы оскорбить королеву Кровавого Двора? Скажи и я немедленно принесу извинения.
Я встречала таких женщин в Зилварене. Женщин, которые продали бы собственных родственников стражам в обмен на малейшую роскошь. Тех, кто отдал бы душу дьяволу, если бы это гарантировало им власть, временную или любую другую. Но Зовена была куда опаснее. Она была фейри, обращённой в вампира. Если она правильно разыграет свои карты, то переживёт тот день, когда эта империя рассыплется в прах, и часть меня была уверена, что она приложит к этому руку.
— Ты — Владыка Полуночи, — сказала я.
В её глазах блеснуло злорадство.
— О! А я ведь думала, ты совсем забыла. — Звук её смеха заставил мою кожу покрыться мурашками. — Да, я Владыка Полуночи. Мой возлюбленный создатель даровал мне этот титул семьсот восемьдесят три года назад. Можно мне подняться?
— Твой возлюбленный создатель, — повторила я, фыркнув. — Малкольм?
Металлический привкус ярости исказил воздух, но на лице Зовены не дрогнул ни один мускул.
— В другой жизни ты бы приползла, чтобы произнести его имя, Убийца Короля, — сказала она.
Охо-хо. Она решила играть.
— Полагаю, это тебя мне стоит благодарить за это прозвище, Зовена. Оно должно меня задеть? Потому что лично я им весьма горжусь. Скажи, — я не дала ей ответить, — в Аммонтрайете считается кровосмешением, если переспать со своим создателем? Потому что звучит так, будто кое-кто трахал папочку.
— Сука! — Невозмутимая маска Зовены рассыпалась, наконец явив глубину её ненависти. Черты её исказились, рот стал слишком велик, уголки поднялись, словно рвущаяся улыбка. Она рванулась вперёд, но тут же отшатнулась назад, удержанная тем фактом, что ей запрещено причинять мне вред, а я не разрешила ей встать.
Кэррион ухватился за дверной косяк, сделав вид, что едва удерживает равновесие.
— Боги и мученики! Что у тебя с лицом?
Зовена зашипела, как адская кошка:
— Следи за языком, рыжий. Я не дура. Я знаю, кто ты. Есть те, кто щедро заплатил бы за твою голову на пике.
Я шагнула вперёд, заслоняя ей вид на контрабандиста.
— Ты не тронешь его. Не посмотришь в его сторону. Не расскажешь никому ничего о Кэррионе, ты меня поняла? Ты лучше вырвешь себе язык.
Владыка дёрнулась под тяжестью приказа. Она видела во мне маленькую девочку, блуждающую слепой и испуганной по тёмному лесу. Она забыла, с кем говорит, впечатляюще, учитывая, что именно она стояла на коленях.
— Скажи. Скажи, что понимаешь. — Я могла бы говорить с яростью, равной её ненависти, но подала слова в пресном, безразличном тоне.