Моя кровь вспыхнула огнём. Интонация его голоса в моей голове была такой, что покраснели бы даже девушки из «Дома Калы».
— Нет.
Но было поздно, мои щёки вспыхнули, а Фишер тихо фыркнул, закатывая рукав.
— Можешь не стесняться своих фантазий со мной, маленькая Оша. В этом мире и в следующем нет ничего, что я не дал бы тебе, если ты этого хочешь. Тебе лишь нужно попросить.
Но сейчас было не время. И уж точно не место.
Но…
Святые боги.
— Дыши, Саэрис.
— Посмотрите на неё, стоит, тянет время, — пробормотала Зовена с помоста.
Я бросила взгляд через плечо Фишера, и нервное напряжение сжало мой живот. Но Фишер мягко взял меня за подбородок и повернул моё лицо к себе. Татуировка на его горле сходила с ума, я видела, как чёрные линии меняются, извиваются под пекторалью. В его глазу почти не осталось ртути, но то немногое, что оставалось, тоже менялось, складываясь в геометрические фигуры среди ярко-зелёной радужки.
— Не смотри на неё. Смотри на меня. Всё хорошо.
И это было правдой.
Когда Фишер отпустил мой подбородок и повернул руку, предлагая мне запястье, я не думала. Это было инстинктивно. Тёплое пламя, жившее в глубине моего горла, вспыхнуло яростным пожаром. Я схватила его руку. Удовольствие болезненно кольнуло в нёбе, когда я вонзила клыки в его плоть.
Глубоко.
До самой сути.
Я не собиралась… так сильно.
Я застыла. Не понимая, почему моё тело требовало выждать…
— Пей, Саэрис, — выдохнул Фишер хрипло.
— Нет.
Нет, мне нужно было подождать.
— Ради всех богов, просто пей, — взмолился он.
И только тогда я поняла, что ничего у него не забираю.
Я отдаю.
Моргнув, я увидела, как чёрная татуировка под кожей Фишера сдвинулась, потекла вниз по его руке, словно вода. Она сомкнулась кольцом на его запястье и исчезла, перетекла в меня. Я почувствовала прохладное покалывание, оседающее в центре груди, под ключицами, но новую метку я едва заметила.
Мне был важен только мой партнер.
И кровь.
Когда я впервые потянула кровь Фишера, втягивая её из его запястья, я почувствовала, как между нами меняется течение. Как будто переворачивается море. Как только его кровь коснулась моего языка, во мне взорвался вихрь цвета и звука, тысяча фейерверков разом. Огонь ринулся по венам. Жар собрался между бёдер, поднимая по моему телу удовольствие такой силы, что мне захотелось закричать. Но я не могла, мне пришлось бы перестать пить, а…
— Блядь, Саэрис… — без воздуха, без мыслей, отчаянно. Голос Фишера был пропитан собственным желанием. Его следующие слова шли наперекор всему, что кричало моё тело:
— Хватит, Оша. Довольно.
И вдруг мы были в Зале Слёз.
Я оторвала рот от его запястья, тяжело дыша, будто меня облили ведром ледяной воды.
Зал Слёз…
Тысяча санасротцев, вставших на ноги, кричащих от восторга из-за моего голода…
Мой пульс несся в бешеном ритме, не желая слушаться.
Я повернулась к Кингфишеру. Его лицо… Боги. Его скулы вспыхнули румянцем под щетиной, зрачки поглотили зелень и ртуть. Грудь вздымалась часто и резко. Он бросил на меня взгляд из-под ресниц и первобытный голод в его глазах ударил физически. Он едва держал себя в руках. Если бы я прикоснулась…
— Даже не думай. Или я возьму тебя прямо здесь, — выдохнул он.
Святые.
Гребаные.
Боги.
— Браво! Браво! — Эрет вновь занял своё место в вершине звезды. Его аплодисменты перекрывали оглушённый рев толпы. Но я не обращала внимания на Хранителя Вечернего Огня. Я не могла оторвать взгляда от Фишера. Он от меня. Мы стояли, смотрели друг на друга, задыхаясь, натянутые, как две струны одного лука. То, что я чувствовала, было чем-то таким, чего я раньше не знала. Это было больше, чем желание. Этому не существовало слов.
Мы не спали вместе с тех пор, как я очнулась. Я всё ещё была больна после перехода и изранена после лабиринта в Гиллетри. Но сейчас…
Сейчас.
Боги, как же я нуждалась в нём.
— Свершилось! Она напилась! — Эрет повернулся к толпе, раскинув руки, будто пророк. — Она связана кровью. Связана, как и все мы. Теперь никто не может сомневаться в её преданности нашему народу.
О чём, к чёрту, он говорил?
Кингфишер протянул руку и осторожно провёл большим пальцем по моему подбородку: палец окрасился красным. Его грудь всё так же бешено вздымалась. Он всё ещё молчал.
— Коронуйте её! Коронуйте! — ревела толпа.