— Арчер. Какого лешего ты здесь делаешь?
Огненный спрайт попятился, на его плече вспыхнул маленький огонёк.
— Я, господин? Ну… я пришёл сказать госпоже, что её брат…
— Нет. Почему ты наверху, в доме? Почему ты работаешь?
— Я… я извиняюсь. Я пытался остановить того пожирателя…
— Всё нормально, Арчер. Ты сделал больше, чем должен был. Я лишь хотел сказать, что тебе следовало быть внизу, у кострища, лечиться после ранений.
— О. — Спрайт расслабился. — Всё в порядке, господин Фишер. Огненным спрайтам не нужно время на восстановление после ранений. Мы либо живы, либо мертвы. — Он издал писклявый смешок. — Сера, которую мои братья пожертвовали мне, остывала всю ночь. Когда мои раны снова затвердели, я проснулся как огурчик.
Он повернулся, взмахнул руками, покачивая бёдрами из стороны в сторону в маленьком танце, который казался куда более дерзким, чем обычно. Закончив танец, он прочистил горло и весьма серьёзно объявил:
— Я на один дюйм выше, чем был раньше.
— О. Эм… поздравляю? Молодец, — сказала я.
Он склонил голову, принимая похвалу.
— Ваш брат в гостиной, госпожа. Он очень хочет увидеть вас.
Хейден.
После всего, он был здесь, и был жив, и был в сознании. Внутри меня всё кипело от восторга, но я заставила себя держаться спокойно, поднимаясь и собираясь. Ещё задолго до смерти матери я пообещала ей присматривать за ним. Удерживать его от проблем, следить, чтобы он не угодил в мадрийские камеры. Соблюдать это обещание было работой на полный день. Я вытаскивала его из бесчисленных передряг, когда он проигрывал в карты воду или деньги, которых у него не было. Защищала его от Кэрриона не один раз. Я столько всего отдала, продала, выменяла, лишь бы мой брат не умер от обезвоживания и я привела его сюда. В Ивелии воды было вдоволь. Еды тоже. Но после всего, что я сделала, чтобы сохранить Хейдена живым и в безопасности в Зилварене, не станет ли именно приезд сюда тем, что в итоге его погубит?
С гнилью и всем остальным, что творилось в Ивелии. Правда заключалась в том, что, возможно, Хейден было бы куда безопаснее, оставаться в пустыне.
Ирония была слишком горькой, чтобы её проглотить.
С чем он тут столкнется?
Что он собирался делать?
Кингфишер сам говорил, пока мы отдыхали. Людям трудно выжить в таком месте. А я всё ещё слишком мало знала о ффеях и ивелийской политике. Я едва коснулась поверхности того, что значило быть частью этого мира, и теперь привела сюда своего брата. Когда я прибыла в Ивелию, я была единственным человеком в этом королевстве. Теперь это звание переходило Хейдену. И я не имела ни малейшего понятия, как он с этим справится.
Я двигалась медленно, одеваясь, наблюдая за Кингфишером краем глаза, он делал то же самое. Мышцы на его спине перекатывались, когда он натягивал рубашку и разворачивался ко мне, ловко застёгивая пуговицы татуированными пальцами.
— Я чувствую, как ты волнуешься, — тихо сказал он.
Я опустила голову, натягивая сапоги.
— Бесполезно говорить мне не волноваться, — ответила я. — Он мой брат.
— Я и не собирался. — Кингфишер надел кожаные доспехи, поправил нагрудник. Он застегнул ремни на рёбрах за считанные секунды. — Все причины для волнения есть. Будущее твоего брата неопределённо. Наше будущее тоже. — Половицы заскрипели, когда он пересёк комнату и встал передо мной. — Но мы всё выясним вместе, Ошa. Мы пройдём через всё это и со временем куда лучше поймём, что нас ждёт впереди.
Я грустно улыбнулась ему снизу вверх.
— На самом деле я хотела, чтобы ты сказал мне не волноваться, — призналась я. — Можешь, пожалуйста, переформулировать всё это для меня?
Глаза Кингфишера весело сверкнули, когда он наклонился и поцеловал меня.
— Если бы я мог, Ошa. Если бы мог.
Калиш был огромным местом, полным укромных, скрытых уголков. Я провела здесь несколько дней, исследуя его, когда Кингфишер оставил меня тут после того, как на меня напал вампир в столовой, но всё равно оставались целые крылья, куда я ещё не заходила. Комнаты, в которые я не ступала ни разу.
Вот эта одна из них.
Южная гостиная, как называл её Арчер. Ряд высоких окон выходил на розовый сад, укрытый белым покрывалом. Бутоны на колючих кустах были распущены, несмотря на холод, и по ту сторону стекла колыхалось море бархатных цветов, их лепестки тёмные, как кровь, были припорошены снегом.