— Надеюсь, ты готов, — прорычал Беликон.
— А ты?
Когда я был юнцом, я его боялся. Прятался от него во дворце, как только мог. Но с годами, особенно после того, как я вышел из ртути с серебристой каймой в глазу, я начал понимать правду. Что, хотя я был всего лишь ребёнком, а он, взрослым мужчиной, захватившим целое королевство, на самом деле Беликон боялся меня.
И сейчас я собирался доказать ему, что так и должно быть. Оставалось одно место, куда он не мог последовать за мной, и так уж вышло, что нам всё равно нужно было туда идти. Это был единственный путь, если мы хотели остановить эту гниль. Я до конца отвергал этот план, но такой роскоши у нас больше не было.
Я схватил Нимерель и отсчитал от трёх.
Два…
Один…
Лезвие содрогнулось, скользя вдоль кости, когда я выдернул его. Беликон рванулся, мгновенно освободившись от железа, подавлявшего его магию, но и я не остановился ни на секунду. Я поднял Нимерель, раскрутив меч над головой, затем развернул клинок плашмя и взмахнул со всей силы. Она разрубила шею Беликона Де Барры начисто, отделив голову от тела одним-единственным ударом. Сила удара отправила его голову, вращаясь, в сторону деревьев, где она ударилась о землю и покатилась дальше во тьму.
Он не был мёртв. Какая бы тёмная магия ни текла в его жилах, она спасёт его от такой смерти. Я знал это. Но обезглавливание, чёрт возьми, точно затруднит ему возможность звать своих людей и гнаться за нами.
ГЛАВА 49 – Когда они нужны нам больше всего
САЭРИС
Одни теневые врата превращались в другие, потом ещё в одни, и ещё. У меня кружилась голова, когда мы перескакивали между ними, едва успев сделать три шага после выхода из одного вихрящегося разлома, как Кингфишер уже вызывал следующий и тянул меня в него.
Пятьсот лиг. Настолько далеко мы могли уйти, прежде чем Беликон почувствует магию Кингфишера и последует за нами. Но к двенадцатому теневому порталу я больше не могла. Мне нужно было хоть мгновение. Мне нужно было дышать. Мне нужно было сесть и, мать его, разрыдаться. Когда под ногами наконец оказалось твёрдое основание, когда подошвы моих сапог утонули в рыхлом белом снегу, я дёрнула руку, вырываясь из пальцев Фишера, и покачала головой:
— Хватит, — взмолилась я. — Пожалуйста. Я…
Он притянул меня к себе и крепко обнял, его сердце громом билось за нагрудником.
— Всё в порядке, Оша. Мы на месте, — сказал он.
Мне было плевать, где это «на месте». Я опустилась в снег и провела пальцами по густой шерсти Оникса, ненавидя, что он уже холодеет.
— Мне нужно было тебя послушать, — прошептала я. — Там, в Зимнем Дворце, когда ты сказал, что из него выйдет ужасный питомец. Он не должен был оказаться втянут в это. Он должен был быть свободен. — Я всхлипнула, проведя тыльной стороной ладони по носу.
Кингфишер тяжело сел рядом со мной в снег. Осторожно положил руку на голову Оникса и не убирал её.
— Мы верим… — начал он. Но умолк. Он поднял взгляд к звёздам, больше звёзд, чем я когда-либо видела, глубоко, медленно вдохнув. Ночь была настолько холодной, что холод даже не чувствовался. Два столба пара вырывались из его ноздрей при каждом выдохе. — Мы верим, что животные слишком чисты для этой жизни. Что они возвышенные существа, живущие в мире после. Там всё совершенно. Нет боли, несчастья или разбитого сердца. Но иногда они заглядывают за завесу между этим миром и следующим, видят нас, погружённых в страдания и выбирают кого-то. Одну душу, которую хотят поддержать сильнее прочих. Они приходят к нам как… дорогие друзья, — он прочистил горло, — когда они нужны нам больше всего. Ты нуждалась в Ониксе, когда впервые попала сюда, Саэрис. Он, возможно, увидел это и пришёл. Но теперь…
Я замотала головой, ослеплённая слезами, не желая его слушать.
— Нет. Он всё ещё мне нужен. Я всё ещё…
Я попыталась продолжить, но не смогла. Потеря была слишком велика.
Кингфишер прижался ко мне плечом, разделяя моё горе. Его ладонь, гораздо больше моей, всё ещё лежала на голове Оникса, пока над нами тянулись полосы падающих звёзд. В другое время вид был бы невероятным, но только не в эту ночь, когда в мире не осталось ничего, кроме боли.
Я держала лапку Оникса, пока ледяной холод не проник в мои кости, а иней в мои волосы, пропитанные кровью.