Была глубокая ночь, но длинный коридор впереди сиял ослепительным солнечным светом. Ночью и солнечным светом. Я никогда не перестану удивляться тому, что у Зилварена было два солн…
Что это блять за хуйня?
Контрабандист застыл в середине коридора в позе, будто замороженный: руки в стороны, колени согнуты, зад выставлен назад, словно он только что обделался.
— Какого хрена у тебя глаза закрыты? — рявкнул я.
Кэррион приоткрыл один глаз, взглянув на меня. Как только он понял, что мы уже по другую сторону двери, выдохнул, распрямился и отряхнулся.
— Я не знаю! Было странно ничего не видеть. Закрыть их оказалось легче.
Он был самым странным мужчиной на свете.
— Ладно. Конечно. Абсолютно логично, —сказал я.
— Так, не надо с таким тоном. Я бы, возможно, чувствовал себя смелее, будь Саймон со мной.
Лоррет назвал свой божественный меч Авизиетом. Прекрасное, сильное имя для клинка. А Кэррион назвал свой Саймоном. Возможно, это имя значило что-то внушительное на языке зилваренцев, но насколько мне удалось понять до сих пор, нет.
— В последний раз повторяю: мы не могли притащить два ебаных божественных меча обратно в этот мир. Если бы Мадра заполучила один из них…
— Знаю, знаю, — отмахнулся он, скорчив физиономию. — Она могла бы снова остановить ртутный портал.
— Мне самому не нравится быть здесь без меча не меньше, чем тебе. Поверь. Но я не собираюсь застревать в этой дыре. А теперь пошли. Надо двигаться. Я не дал ему возможности вставить хоть слово. Бросился бежать вперед по коридору, и, надо отдать должное, контрабандист не отставал.
Мы бежали мимо дверей. Пот стекал между лопаток, пока я махал руками, заставляя себя ускориться.
Десять.
Девять.
— Подожди, — прохрипел Кэррион.
Восемь.
— План. Почему ты не сказал, что будет после коридора?
Семь.
— Потому что я знал… что тебе это не понравится, — выдавил я.
Шесть.
Пять.
— Фишер?
Четыре.
— Фишер, почему мы мчимся прямо к окну?
Три.
Он начал сбавлять скорость, но я схватил его за заднюю пластину доспеха, что одолжил ему Ренфис, и держал крепко.
Два.
— Подними, блядь, ноги, Ваше Высочество, — огрызнулся я.
Один.
И я вышвырнул его в окно.
Воющий сухой ветер рванул мою одежду, когда я вылетел следом из этого проклятого проёма.
— Да пошёл ты, Фишер! — даже падая вниз с бешеной скоростью, контрабандист не заткнулся.
Я потянулся к Кэрриону, и из моей руки вырвалась верёвка из дыма и вспыхивающего чёрного песка, сорвавшись в воздух и обвившись вокруг его лодыжек.
Внизу стремительно приближались выцветшие красные шатры. Песчинки больно хлестали по глазам, но я держал их открытыми, надо было понять, когда действовать.
Падение плёвое дело.
Быстрое.
Футов за шестьдесят до земли я потянулся к своей второй магии и молил, чтобы она ответила. Она была капризной и часто бродила где-то далеко, когда я её звал. Но сегодня удача была на моей стороне. Я представил огромную сеть, натянутую через широкую улицу внизу, и перекрещённые канаты начали сплетаться и стягиваться над проёмом.
Один конец закрепился на крыше здания слева. Второй на крыше здания справа.
Чёрт.
Кэррион врезался в сеть. Верёвка провисла посередине, смягчив удар его веса. Когда я приземлился следом, точка крепления на правом здании держалась на одном волоске.
Она лопнула.
Я провалился сквозь сеть, сквозь полог выцветшего красного шатра под ней и с глухим «Ууф!» рухнул на что-то крайне неудобное.
Я услышал скрип гнилых досок, и мгновением позже меня бесцеремонно выбросило на раскалённый песок. Сверху на меня упали черствые булки.
В поле зрения возник Свифт, его рыжие волосы сияли, будто пылающий закат.
— Это было вообще не окей, — произнёс он абсолютно ровным тоном.
Я моргнул, стряхивая песок из глаз.
— Тише. Я же смягчил тебе падение, разве нет?
— Моя телега! Ублюдки! Вы разнесли мою… — Крик оборвался, когда старуха наконец разглядела двух нарушителей, уничтоживших её имущество. Кэррион прожил в Зилварене целые жизни, но всё это время под чарами. Он был высоким и широким для человека, но сейчас возвышался почти на семь футов и обладал заострёнными фейскими ушами. Что до меня? Я был заметно выше Свифта. И куда привлекательнее, но дело, разумеется, не в этом. Я продемонстрировал обгоревшей солнцем женщине свои клыки и широко улыбнулся.