Началась тёмная грёза.
— Куда ты идёшь? Что ты делаешь? — Она поспешила за мной, её юбки шуршали по светящимся рунам под ногами. — Так ты больше не собираешься убивать человека? Слабость. Ты слаб в своих убеждениях. Слабовольный. И таким ты останешься, Фишер. Слабым.
Слова текли по мне и падали вниз, не производя ни малейшего эффекта.
Моя мать знала, что я не слаб. Она сама сделала так, чтобы я не был слабым. И мне пришлось слишком много раз закрываться от безумия ртути, чтобы хоть какое-то видение, которое Джошин мог породить своим ядом, взяло надо мной верх.
Я вернулся к работе.
Участок стены, в который я только что ударил, мягко светился. Раньше я этого не замечал, но теперь, когда взгляд прояснился, а комната обрела чёткость, я стал видеть то, чего прежде не видел. Участок светился из-за крови.
— Недостаточно оставить ужин на полу? Тебе нужно размазать кровь ещё и по стенам? — сказала та женщина, что не была моей матерью. — Сдайся уже. Разве тебе не надоело всё это? Постоянные испытания, боль, жертвы. Всегда ты. Неважно что. Ты тот, кто должен отказаться от свободы. Ты тот, кто должен терпеть боль. Ты всегда тот, кто должен жертвовать, когда вокруг есть другие люди, которых можно было бы привлечь хотя бы время от времени. Разве ты не устал? — Она звучала недоверчиво.
— О, да. Я устал, — признался я. — Но сомневаюсь, что это что-то изменит. А какая альтернатива? Смерть?
— Покой, — возразила женщина с лицом моей матери. — Мир. Разве не этого ты жаждешь? Больше никакой боли. Больше никакой тревоги. Больше…
Боги только знали, какие ещё слабые доводы она могла выдвинуть. Я перестал слушать. Я провёл пальцем по крови, оставшейся на стене, выводя линии очень конкретной руны.
Руна, означающая разрушение.
Как только была проведена последняя линия, галлюцинация покачала головой:
— Ну вот. Ты сделал это. Надеюсь, тебе приятно.
Я отошёл назад, рассматривая своё творение.
— На самом деле, приятно. — Руна загорелась, белым, ослепительным светом. Она погрузилась в стену, линии углубились в камень. Магическая защита стены истончилась. Вуаль теней задрожала над каменной кладкой, странно, ведь я даже не тянулся к своей магии, и я видел (и ощущал), как щит, защищавший ловушку демона, треснул и рассыпался.
— Gottith man soh frayah! — воскликнул Джошин.
Тёмная дверь разрушена!
Его крик был ликующим. Оно ощутило, что тонкое покрывало силы наконец снято с его гробницы. Снятие защитного заклятия означало свободу, побег после многих веков, проведённых в темноте в ожидании. Но я не собирался этого допустить. Я не любил это царство, но оно породило того, кого я любил с такой страстью, что захватывало дух, и я не позволю оставить это место в худшем состоянии, чем когда я его нашёл. Ради Саэрис я буду его защищать.
Демон задрожал, отдельные скорпионы затрепетали, вырываясь из его массы и падая на пол. Они огромными россыпями метнулись прочь — к лестнице.
— Куда это ты собрался? — спросил я.
— За этими стенами лежит город. Миллион бьющихся сердец. Миллион людей, к которым я загляну во сне. Я приглашу их всех в грёзы. Я приглашу их всех петь!
Грезить значило блуждать, затерявшись в своих кошмарах.
Петь значило кричать долго, отчаянно, до хрипоты, чтобы Джошин мог питаться их страхом годами, прежде чем город падёт.
Тоннели под Зилвареном были идеальным местом для скорпионов Джошина. Они могли двигаться во тьме. Находить пути, чтобы проникнуть в дома. Они ужалили бы людей во сне и симфония страха охватила бы весь Серебряный Город, питая демона долгие годы.
Но только в том случае, если больше половины его скорпионов успело бы покинуть эту комнату.
Я развернулся и ударил кулаком по стене. На этот раз она дрогнула. На этот раз треснула. Пыль посыпалась с потолка, шипя водопадами по стенам. Со второго удара стена рассыпалась, и большой участок песчаника взорвался наружу.
Свет ворвался в гробницу, разрывая тьму, — и Джошин взревел. Демон вздрогнул, валясь набок: половина его нижнего тела уже рассыпалась и уносилась прочь от света. Он выглядел наполовину расплавленным, его форма застыла где‑то между скорпионом и демоном, а обнажённая плоть дымилась под ярким сиянием двух солнц.
Впервые в жизни я был рад видеть Бал и Митин.