— Ты заставлял её работать с ртутью, но раньше она делала другое. Тот мужчина, что дал ей работу после смерти матери, Элрой. Он делает невероятную резную посуду. Очень тонкую. Продаёт её людям из Хаба. То, что делала Саэрис, никогда не было достаточно изящным для таких, как они, но для жителей Третьего её работа была более чем хороша.
И внезапно бокал в моей руке стал будто новым.
Это была прекрасная вещь. Небольшая. Край украшен витой стеклянной нитью. По бокам выгравирован узор. Башня, подозрительно похожая на дворец Мадры, охваченная пламенем. У основания бокала, собаки с высунутыми языками, гоняющиеся друг за другом по кругу.
Она сделала это.
Когда я нашел её, меня охватило отчаяние. Как могла эта женщина, эта человеческая женщина, быть той, в кого я должен влюбиться? Как я собиралась защитить её от жизни, которую вел сам? Она удивила меня. Там, где я считал её слабой, она оказалась сильной. Её сердце было больше горизонта, слишком большое. А я ошибся. Она была невероятной. Двадцать четыре года она выживала в этом жестоком месте и при этом в её душе хватало огня, чтобы создавать такое искусство, за которое она без сомнения поплатилась бы жизнью, окажись оно не в тех руках.
Будто читая мои мысли, Кэррион сказал:
— У неё была слабость к поджигательским узорам. Элрой не мог их продавать. Иногда я забирал их у него, когда удавалось убедить расстаться.
Кэррион исчез на кухне и вернулся с глиняным кувшином. И снова ни слова вопроса. Я наблюдал, как он наливает виски в мой бокал, прикусывая внутреннюю сторону щеки.
Под рёбрами шевельнулось гнездо гадюк. Они требовали, чтобы я врезал Кэрриону по лицу. Сильно. Но эта слепая ярость, которую я питал к нему, была утомительной. В ней не было смысла. Я был вымотан до самого мозга костей и не мог больше удерживать в себе эту злость. Я залпом допил налитое и осторожно поставил бокал, не отводя от него взгляда.
Её руки касались его. Её руки сделали его.
От этого я почувствовал…
Чёрт, как же я скучал по ней. Мне хотелось, чтобы она была здесь, рядом. Хотелось обнять её. Мысль о том, что она не в моих руках, казалась величайшей несправедливостью, когда-либо происходившей со мной. Я не мог просто взять и отпустить.
Когда я поднял голову, Кэррион уже смотрел на меня.
— Давай, — сказал он. — Спрашивай.
Притворяться, будто я не понимаю, о чём он, было бы ниже моего достоинства. Поэтому я спросил:
— Ты влюблён в неё?
Он опустил голову, тихо рассмеявшись, потом отодвинул стул и тяжело опустился на него. Вытянул ноги, сложил руки на животе, одну поверх другой, и поднял взгляд, встречаясь со мной глазами.
— Нет, — ответил он просто. А затем, почти сразу: — Да?
Внутри меня вспыхнуло пламя, перехватывая горло.
— Это не так просто, Фишер. Она… ну…
— Великолепна, — прошептал я.
Улыбка, появившаяся на его лице, была печальной.
— Да. Именно. Она всегда была такой. Других людей такой огонь, как у неё внутри, пожирает. Выжигает, пока внутри не остаётся ничего, кроме пламени. Он жжет всех вокруг, пока не остается одна лишь выжженная земля. Но не Саэрис. Её огонь греет других в холодной тьме. Это её сила, а не слабость. Рядом с ней ты чувствуешь, что жив.
Мне хотелось блевать, слушая, как он говорит о ней. Но он не сказал ни слова неправды. Если я, зная её так недолго, мог видеть, насколько она потрясающая, то как я мог ожидать, что он, знавший её годами, окажется слеп?
Нет, винить его за очевидное я не мог. Мог лишь пожалеть, что она не его и быть безмерно рад, что она моя.
— Я мог бы полюбить её. По-настоящему, — мягко сказал Кэррион. — Но это место сломало меня за столетия до того, как Саэрис родилась. Я однажды допустил ошибку и влюбился в человеческую женщину. Поверь, одного раза мне хватило. Давным-давно кто-то сказал мне, что боль утраты это временная вещь. Что она смягчается с годами, пока не превращается в старого друга, с которым удобно жить. Но тот, кто сказал мне это, был человеком.
Он вздохнул так, будто этот вздох копился в нём тысячу лет.
— У меня было мало примеров, когда дело касалось моего народа, но мне всегда казалось, что феи переживают горе иначе, чем люди. Люди живут слишком мало. Логично, что их боль проходит достаточно быстро. Иначе это было бы жестоко. Она бы поглотила всю их жизнь. Но для меня… — Он покачал головой, глядя на свои руки. — Каждый прожитый мной год делает мою утрату лишь тяжелее, чем в прошлый. Так что да. Я люблю Саэрис Фейн, потому что она живая молния, и яростная, и верная, и рядом с ней мир снова обретает чёткость. Но я не влюблён в неё, Фишер. Я пытался. Но моё сердце оказалось слишком перегружено горем, чтобы в нём нашлось для неё место.