Нищета и нестяжательность Пелагеи Ивановны
«И стала мать ее, Прасковья Ивановна, с той поры бояться ее, так что раз прислала фунт чаю да в сундучке кое-какие платьишки ее мирские; а она, моя матушка, и не поглядела даже, отворотилась и полою закрылась, так что я все кое-кому разделила.
Вскоре после этого я как-то разболелась; приехала к нам Глафира Семеновна, сноха отчима Пелагеи Ивановны, которая была очень милостива и еще в девушках в Арзамасе Пелагею-то Ивановну очень любила, чтила и верила ее Божию пути и призванию, за что по выходе замуж много приняла побоев от свекра своего. Пелагея-то Ивановна смотрит на нее да так-то ласково говорит ей: «Не выпросишь ли ты у матери моей какой-нибудь позавалющий самовар; вот у меня батюшка-то все хворает». Возвратясь в Арзамас, Глафира Семеновна и говорит Прасковье-то Ивановне, что самоварчик просит Пелагея Ивановна. «Верьте Богу, маменька, — говорит, — грех нам будет, что мы вовсе ее бросили. Я была сама у нее и видела, она не то, что беднее всех, а живет в сущей нищете». И прислали нам после этого самоварчик да фунт чаю, с этого только времени мы и стали кое-чем обзаводиться. После того, совести ради, кое-что и делывали родные. Так, приехал раз брат ее родной, Андрей Иванович, и отдал мне кожу. «Сшей ты ей, — говорит, — хоть коты какие», — ведь уж больно совестно. Ну, и сшила я; да она насилу-то их надела и ушла; потом приходит без котов.
— Куда же ты коты-то подевала?
— Там, — говорит.
А где «там», Господь ее ведает.
Так и бросила, и никогда-то никакой обуви, ни чулок она не носила и надевать не надевала. Так, бывало, босая и бегает».
Окончательное отречение от матери и от мужа
«Стали родные посещать нас в монастыре, и, бывало, всегда заранее Пелагея Ивановна это знает; уйдет да залезет в крапиву, и ничем-то ее оттуда не вызовешь. «О, батюшка, — скажет мне, — ведь они люди богатые, что нам с ними?!»
Раз приехал к ней сюда и муж, и это она провидела, и вот каким образом: встала да мне и говорит: «Батюшка, ныне арзамасские приедут, я буду у церкви, тогда придешь за мною», — и ушла. Было это летом. Сижу я и вижу: кто-то идет — двое, будто как к нам; один мужчина этакой хороший, молодой да бравый, и одет тоже хорошо. «Кто бы это, — думаю. Что-то вовсе я такого не видала и не знаю».
— Королева-то здесь? — спрашивает.
А это фамилия отчима Пелагеи Ивановны.
— Здесь, — говорю. А вам что нужно?
— Нужно, — говорит. Где она?
— А вот, — говорю, — пойдемте. А вы арзамасские что ль? Родные ей будете?
— Кажется, будто сродником считался, — говорит.
Приходим это мы, а она, как сказала, у Тихвинской-то и сидит да улыбается. На одну ногу надела худой башмак, а на другую старую валенку, и палку в руки взяла. Подошел он, посмотрел, да и говорит ей: «А ты полно дурить-то, будет, поедем-ка в Арзамас». Я слышу да и думаю: что это он ее в Арзамас-то зовет? Кто же то такой?
— Кто же вы, — говорю, — ей будете?
— Я-то? Муж ее, — отвечал он.
— А! Вот что! — думаю себе. Что же? Если у вас дом хороший да горницы чистые, так берите ее с Господом; она вам их отчистит с камнями-то. А я радехонька буду; она мне этим сором-то вот как надоела.