— Ох, горе-то какое! Тоска-то, тоска какая!
— Ну что еще за горе? — говорю, — вот владыку все ждут, а ты тут «горе». Давай-ка я лучше самоварчик поставлю.
— Ох, — говорит, — матушка (первый раз еще так назвала она меня), какой это тебе «самовар»; горе-то какое, туча-то какая идет! Пойдем к воротам.
Пошли. Вижу, уж и лица на ней нет, точно сама не своя стала. Просидели мы целый день у ворот-то; она так и тоскует, так и мечется. «Какой ныне гром-то, — говорит, — будет! Ведь, пожалуй, кого и убьет, да, верно, убьет».
— Что это? — говорю. Господи, помилуй!
И так напугалась, что вся дрожу. «Быть какой-нибудь беде», — думаю, потому что вижу, изменилась, истосковалась она, словно изорвалась вся.
Настали сумерки, как вскочит вдруг она и побежала прямо в гряды, что тут против ворот в ту пору у нас были, и засела в них. Ну и я с нею. Нашла туча с большим громом и сильным дождем, поливает она нас да поливает, а она не только не идет домой, а сидит и меня не отпускает, словно не она стала. «Сиди, — говорит. Сидела я, сидела, промокла да и говорю: «Что это? Господи, помилуй! Дождь так вот и поливает. Там вон все владыку с фонарями ждут, а я тут и сиди с тобой». Да и встала, уходить хочу. Как она вскочит, схватила меня за подол да и так грозно да гневно крикнула на меня: «Так и сиди!» Ужас напал на меня. «Что это? Господи! — думаю. Уж непременно какая-нибудь да беда!» Ну и сидели мы да издали видели, как собрались сестры с фонарями у ворот, — владыку ждут. До последней-то косточки промокли. А как приехал владыка, вижу: вскочит она из грядок-то да вперед к воротам-то так и бросилась. Немного спустя после его приезда встала, оглядела себя и меня, видит: с обеих-то нас вода словно ручьем льет. «Ну, — говорит, — слава Богу! Теперь ничего не будет». И пошли мы домой, как были мокрехоньки, вижу: будто прилегла на чуточку, а потом всю-то ноченьку кто ее знает где вся мокрехонька и пробегала. «Ой, — думаю, — не ладно что-то, ой, беда!» Так вот сердце-то во мне и ноет. Вижу, что недаром она все это: и к владыке выходит, и все выделывает, а что, и в ум не возьму. И потому никто в обители-то знать ничего не знал и, как говорится, не гадал, какая кутерьма выйдет.
На первый же день приезда вижу, и жалует к нам владыка, сердце у меня так и заныло. «Что это, — думаю, — мы дураки, и никогда к нам такие лица не ходили». Взошел, видит: в чулане на табурете сидит поджавшись Пелагея Ивановна. Взял табуреточку и сел с нею рядом, а мне на лавку сесть приказал. «Ах, — говорит, — раба Божия! Как мне быть-то?» Она глядит на него да так это хорошохонько и говорит ему: «Напрасно, владыка, напрасно ты хлопочешь. Старую мать не выпустят». Услышав это — как сейчас вижу, — облокотился он бородою на свой посох и пригорюнился, из стороны в сторону покачивая головою. «Уж и сам не знаю, как быть», — говорит, на меня глядя. «Что-то мне страшно», — сказала она.
Эге-ге, вот оно что! Стала смекать я да и, маленько поосмелев, попросту и говорю: «Преосвященнейший владыко! Да зачем же сменять? Ведь она никого не обижает». Думаю с глупого-то моего разума сделать лучше, ан вышло хуже. Едва договорила я, как Пелагея-то Ивановна вскочит, тревожная да страшная такая, да ну воевать! Все, кто ни был со владыкою, с перепугу разбежались, кто куда мог, и осталась с ним я одна одинешенька; тряской трясусь да творю молитву: «Господи, только помози». Да кое-как, улучив минуту, владыку-то уж и выпроводила вон, а она-то воюет, что ни попало под руки, все бьет да колотит. Ужас на всех и на нас-то напал. К вечеру, слышу, говорят, архиерей сказал какому-то с ним прибывшему Виноградову, барину, что «напугала меня Пелагея Ивановна, уж и не знаю, как быть!»
— Охота вам, владыка, — говорит барин, — безумную бабу слушать.
И пошел против всех на другое утро владыка, невзирая на просьбы и слезы сестер, совершенно беспричинно отменил Елизавету Алексеевну и поставил Лукерью. Пришла нам о том поведать Аграфена Николаевна Назарова и, зная, как Пелагея Ивановна любила кошек, принесла прехорошенького котенка и подает ей.
Что это, Господи! Гляжу: вскочит моя Пелагея Ивановна да прямо кулаком-то по голове как хватит котенка-то; он, бедняга, и не пикнул; убила. Никогда с ней такого еще не было.
— Полно, — говорю, — Пелагея Ивановна, озорничать-то.
— Нет, — говорит, — не перестану.
— Да, вот, — говорю, — все так. Ей все равно, а я — то причем? Только знай чрез тебя все к ответу иди.
— Нет, — говорит, — что тебе? Я и помимо тебя выберу время.