Не только ее слова, но и все движения нужно было замечать, и даже положение, в каком ее заставали: сидит ли она, лежит ли, или ходит. Я одну барыню к ней привела, а у барыни два сына были, и мы Пелагею Ивановну застали лежащей поперек кельи на полу. Так эти дети и делали со своей матерью: все поперек да напротив, оба своевольничали, оба без расчету деньги тратили и матери не доставляли ни одной минуты отрадной.
Посетителям много говорила Пелагея Ивановна, и все сбывалось. Стало быть, ее богоугодная жизнь заслуживала того, что к ней за 600 верст и более приезжали люди, чтобы по ее совету решать свою участь или узнавать, где правда. Кто приходил с душевным умилением и истинной скорбью в сердце, она всех принимала и советы давала, и как она скажет, так все и действовали. А кто шел с одним только любопытством или от нечего делать, так и она их гоняла, толкала, даже била и говорила: «Галки, галки!» А иных при мне с намерением ударяла по одному и тому же месту и по нескольку раз — для их исцеления. Так было с одной барыней при мне. Пелагея Ивановна все ударяла ее по плечу, и та не только не отходила от нее, но как будто рада была, что она ее ударяет. Когда мы пошли от Пелагеи Ивановны, эта барыня сказала мне, что это плечо не давало ей покоя, такая в нем была ужасная боль, и что после ударов Пелагеи Ивановны она чувствовала все более и более облегчения».
Все это мы выписали из письма почтенной Прасковьи Дмитриевны к ее духовному отцу. Уж одно то, что она писала все это к такому лицу, как духовный отец ее, ясно показывает всю истину слов ее, и всякий совершенно должен им верить.
ж) Одна из дивеевских сестер, достойная полного уважения и доверия, но желающая по своему смирению остаться неизвестной, писала от 20 декабря 1890 г. к М. П. Петрову следующее: «Мать Алевтина сказывала мне: «Когда я в черной гостинице была старшей, однажды пришел монах средних лет, благоговейный по виду, кроткий и смиренный, худой и тощий. Я поговорила с ним, он назвал себя послушником одного из Соловецких монастырей, только не помню, которого, и идет на богомолье пешком в Киев. На мое предложение ему чаю он сказал, что не пьет по болезни, а пьет льняное семя, и выпил две чашки». «Я с ним простилась, — говорила мать Алевтина, — сказав, что иду в церковь, говею, тогда и он сказал: «Нельзя ли и мне поговеть у вас». «Отчего же? Можно, ежели желаете». А сам все так тихо и кротко разговаривал. Приобщился он так, как приобщаются послушники, без шапочки, с открытой головой. Разговорились с ним о Пелагее Ивановне; он очень пожелал ее видеть.
— Ах, как бы я желал поклониться ей, — сказал он.
— Что же? Пойдемте, с удовольствием вас сведу.
Пошли с ним. Когда мы отворили дверь, она лежала, но тотчас же встала и, стоя, зорко смотрела на него. Я ему сказала, чтобы на лавочку сел. И Пелагея Ивановна рядом с ним села и говорит ему: «Смерть на дороге». Он ответил: «Я, матушка, боюсь, чтобы душевной смерти не было, а от смерти телесной я недалек, жду ее, потому что все болен, и надо же когда-нибудь умереть, а лишь бы душевной-то смерти не было». Она продолжала все зорко на него смотреть и говорит: «Ведь вам что? Ты — отец, а она — мать, — показывая на меня. Ну так и следует сказать. А когда птица вылетит из клетки, то и птенцы кто куда разлетятся. А право, смерть на дороге!» Потом, отвечая на его мысль, сказала: «Маленьким не мешает быть, а ведь ты — отец, а она — мать, ну так и надо сказать».
Когда послушник Гавриил (так его звали) вышел со мною от Пелагеи Ивановны, я ему и говорю:
— Верно, вы должны быть иеромонахом, она вас называла отцом?
— Ну, когда Пелагея Ивановна велела вам открыться, так нечего делать, скажу всю правду: я, грешный игумен Соловецкий, дал обещание, когда устрою монастырь, сходить пешком в Киев, скрыв себя, — путешествую, как простой послушник». А между тем с ним был другой послушник, но он его отсылал всегда вперед идти, назначая, до каких пор и куда; например, сам пришел к нам в Дивеево, а послушника отправил в Сарово, а когда сам придет в Сарово, его отправит дальше. Это для того, чтобы в безмолвии и тишине идти с единым Господом и без боязни. «А что Пелагея Ивановна сказала: не мешает быть маленьким, — это на мою мысль говорила она. Я мысленно говорил ей: я грешный игумен, а приобщался с открытой головой, как послушник, не погрешил ли я? На эту тайную мысль она и сказала: «Маленьким не мешает быть. Ты — отец, а она мать, так и надо сказать». Вот как толковал сам игумен некоторые слова Пелагеи Ивановны, но он не все их понял, он не понял того вразумления и того укора, которые делала ему блаженная прозорливица за оставление им братии обители своей: «Когда птица вылетит из клетки, и птенцы кто куда разлетятся». О. игумен оставил свою братию, вылетел из клетки, что же могло случиться с его птенцами, особенно когда смерть ожидала его на дороге? «Смерть на дороге». Это было ясное и грозное предсказание матушки Пелагеи Ивановны. Что же случилось? «О. игумен пробыл у нас неделю, — говорит монахиня Алевтина, — простилась я с ним с глубоким уважением. Прошло несколько времени, получаем мы письмо от его послушника. Послушник пишет, что о. игумен на обратном пути из Киева заболел в Воронеже и там в монастырской больнице скончался. Итак, предсказание Пелагеи Ивановны сбылось в точности, он не возвратился более в свой монастырь, смерть посетила его в дороге. Немало хлопот причинила смерть его в Воронеже. И там выдавал он себя за послушника, но когда рассмотрели его бумаги, то для удостоверения в том, что он игумен, должны были отнестись к Архангельскому епископу, и тот подтвердил, что он точно игумен, ближайший ученик его и любимец, и все книги, какие нашлись у покойного, подписаны были рукой преосвященного».