«Еще скажу факт прозорливости блаженной Пелагеи Ивановны, — пишет М. П. Петрову та же смиренная дивеевская сестра, желающая остаться неизвестной. Варвара Александровна Карамзина послала свою келейницу к Пелагее Ивановне; она посланной сказала: «А баба-то мертвая». Через несколько дней Карамзина получает от своего племянника г-на Эселева известие, что жена его в этот же самый день умерла и лежала на столе».
«Родственница моя А. М. И-на, — продолжает та же дивеевская подвижница, — имела весьма великую веру и пламенную любовь к Пелагее Ивановне и поступила в монастырь по ее благословению. За пять лет до своей смерти она была у нее совершенно здоровой и просила ее помолиться за ее трех молодых монашенок. А Пелагея Ивановна сказала ей: «Ты их воспитывала, а Бог тебя заколет?» Никто не понял тогда, что значит это слово: заколет. Что же? Чрез несколько времени она слегла в постель и пять лет не покидала ее, страдала солитером, и переходы болезни были разительны и разнообразны. Ее поднимали с постели и сажали, одна рука была в параличе, без движения; по временам были припадки от волновавшегося солитера, и несколько месяцев все тело ее было как бы онемелым, все члены как бы омертвелыми с головы до ног. Шесть послушниц поднимали ее с кровати и те же шесть послушниц клали на кровать. Вот, действительно верно было слово: Бог тебя заколет. Потом такое болезненное состояние ее прошло, и осталась одна рука без движения. За полтора года до смерти, 21 сентября, во время ранней обедни, когда пели Херувимскую песнь (я тогда ктиторшей была, при свечном ящике стояла), меня позвали к А. М., и что же я увидела? А. М. сидит посреди комнаты бледная, как мертвец, с закрытыми глазами (а у нее был всегда легкий румянец на щеках), грудь синяя, и икала она громко, на всю келью, окружена была семью сестрами, шестью послушницами, старшей больничного корпуса Карамзиной, докторшей монастыря: Федосьей Васильевной Эпальской. Меня послали как можно скорее к Пелагее Ивановне. Я скорбная бегу, боясь уже не застать ее, потому что солитер поднялся к шее и душил ее, сердце стало реже биться и пульс все более и более ослабевал, так что докторша сказала мне: «Ради Бога, скорее к Пелагее Ивановне, чтобы она помолилась за А. М.; солитер ее окончательно задушит». А грудь и шея все более синели, и лицо покрывалось уже мертвенной бледностью. Не успела я подбежать к Пелагее Ивановне и сказать ей: «А. М. умирает, помолитесь, матушка, чтоб Господь принял ее душу с миром», — как она быстро, глядя на меня, перекрестилась и сказала: «Право, ей Богу! И ты такая же, как А. М., и ты пройдешь такою же болезнью, коли из тебя его не вынуть. А она еще не умрет». Пораженная этими словами и успокоенная тем, что А. М. не умрет, я с верой пошла домой, не думая о себе. Вскоре после моего возвращения действительно солитер начал опускаться вниз и когда, видно, занял свое место, А. М. открыла глаза и оживилась. Ее подняли и положили на кровать, на которой она все так же пролежала еще полтора года».
Так писала достопочтенная дивеевская подвижница к М. П. Петрову об исполнении предсказания Пелагеи Ивановны над болезненной Анастасией Михайловой, но и над ней самой исполнилось слово великой старицы: «И ты пройдешь тою же болезнью, коли его из тебя не вынуть». В том же самом письме она писала к г-ну Петрову: «Солитер расстраивает так сильно всю мою внутренность, что я едва ноги таскаю по комнате и исхудала так, что страшно глядеть. Никуда не хожу более трех недель, даже у себя в домовой церкви не бываю».