Скрестив на груди руки, смежив очки, она воссияла вся и, точно испарилась, как и небывало.
Дрогнуло видение и померкло, Кендрик очнулся от мимолётного сна, его точно прибоем в последний раз выбросило на берег этой скорбной жизни. Он хотел что-то сказать, но сказать ему было нечего, хотел просить пощады, но не смог вымолвить ни словечка. Из окровавленных уст, точно раненная птица, вырвался только надсаженный, сдавленный хрип, полный невыразимых чувств. Он не мог осмыслить происходящего. Всё случившееся казалось не настоящим, не существующим, каким-то наваждением, — всё, кроме боли, что смертным ядом растекалось по всему телу и взяв в тиски, медленно, но верно сжимала, ломала как лесной орех.
Глаза его округлились, выступили, налились кровью; слёзы и немой ужас простыли в них. Невообразимая перемена приключилась вдруг: исчез тот дерзкий вояка, каким он грезил себя; и на смену дурному образу, нелепой маске, так легко сорванной вихрем приближавшейся смерти, из позабытого прошлого воскрес иной лик, невинный и неподкупный, — лик столь непохожий на его теперешнее лицо, сколь не похожа разгульная песнь гуслей на одухотворённый звон церковного колокола.
Из самых глубин его, казалось бы, мелкого существа вдруг вынырнул на поверхность маленький, но вместе смелый мальчик, — тот самый мальчик, который так боялся обидеть словом мать, причинить боль ближнему, не желал красть, презирал насилие и разврат, ненавидел хмельной и табачный дух, — мальчик, который мечтал учится в церковной школе, с завидным постоянством посещал церковные службы, упорствовал в молитве и прилежнее иных пел божьи гимны. И этот-то самый мальчик пред лицом неотвратимой беды сделал то единственное, что ещё мог — съёжился, прикрыл лицо ладошками и тихим голоском прошептал с беззащитностью и простотой дитяти то единственное заветное слово, без остатка заполнившее полыхающий ум.
— Мама, мама, — едва различимым лепетом сорвалось с окровавленных губ.
В следующий миг увесистый чекан смял клёпанное наголовье, размозжил в дребезги череп, раздробил кости, расплескал мозги, выбил глаза из глазниц.
Дверца распахнулась настежь, птичка выпорхнула из разбитой клетки. Мальчик отнял руки от лица: дивные очи его не престали видеть. Он подпрыгивал на месте, звонко хлопал в ладоши и задорно смеялся, от переполнявшей всё его существо светлой радости: боль исчезла, истаяла, испарилась. Стало легко, так легко, как бывает разве что пёрышку, охваченному порывом и унесённому в безмерную лазоревую высь к ласковому вешнему солнцу. Бренное тело утеряло плотскую дебелость. Переполненный восхищения, с замиранием сердца он оторвался от земли и воспарил, как воздушный змей, что запускают мальчишки на праздник Святого Керна. Но вот необъятный горизонт помутнел на западе, сделался иссиня-чёрным, злые молнии рассекали стремительно приближавшиеся тучи. Из надвигавшейся Тьмы отделилось нечто дымное, тёмное. Тень полная глаз, полная шорохов и шёпота. В следующий миг лихая чёрная круговерть опутала его, закружила и, зло похохатывая, похитила из мира живых.
Короткое, пузатое тельце обмякло, осело, повалилось в лужу, содрогнулось в конвульсии, опорожнилось. Правая его нога продолжала дрожать. Здоровяк в медвежьей шкуре издевательски хихикал: зрелище забавляло его.
Дёргающаяся ножка толстяка, обутая в маленький, точно детский козловый сапожок видом своим напоминала прыткий костылик куклы марионетки из уличных спектаклей под открытым небом, что довелось ему видеть в Городе Огней. Дурацким голоском, чуждым исполинскому медвежьему телу, он напевал детскую песенку про трёх поросят, заплутавших в старом лесу. Казалось ему, что безголовому человеку, распластанному в луже собственных испражнений, по вкусу пришлась его любимая песенка, от того и пляшет мертвец, по сему и подрыгивает смехотворно кукольной своей ножкой.
Всё происходящее представлялось весёлой и смешной игрой, полной неожиданных поворотов, радостных, запоминающихся моментов, неким соревнованием, из которого он непременно выходил победителем. А побеждать он любил: победителя всегда полагалась награда: одёжка ли, снасть ли, полезные какая вещицы, занятные ли безделушки, сладости и вкусности.
Песенка оборвалась. На зверином челе придурка простыла дикая улыбка, проглоченное звериным зевом, смолкло хихиканье. Он вновь занёс над головой свой неумолимый молот и низверг его на бездыханную грудь поверженного. Мёртвое тело всколыхнулось, точно кусок отбивной на поварской доске, пластинки доспеха прогнулись, грудная клеть надломилась и хрустнула, изо рта выплеснулся хилый кровавый фонтанчик, вперемешку с блевотиной.