Прелый ветерок, овеяв мертвеца, смрадно дохнул от земли. Но Улли не отпрянул, не уткнул ноздрей и даже не поморщился: он был великий гурман до мерзких запахов, и чем ужаснее поднималась вонь, чем отвратительнее казалась она другим, тем сильнее влекла его, тем большее удовольствие доставляла. «Запах — это великая тайна, — где-то слышал он, и был полностью с этим согласен. — Запах это ускользающая от глаз суть вещей».
Улли оживился, жадно задышал, зарычал по-звериному, оскалился. Широкие ноздри надувались, подобные парусам. Бычье сердце могуче било в широкий колокол груди, удары эти гулко отдавались в кожаный доспех. Он ощутил необычное волнение и прилив сил, точно вместе с запахом поверженного врага втянул в глубь своих лёгких его бессмертную душу. Обуреваемый крайним волнением он вновь взметнул ввысь свой сокрушительный молот.
— Довольно Улли, — послышался позади повелительный мужской голос, приятный голос, вместе мягкий и строгий, глас хозяина, — довольно. — На плечо Улли опустилась чья-то легковесная длань и дважды одобрительно хлопнула его. — Оставь его, малыш: он уже достаточно мёртв. Прояви хоть немного уважения к бездыханному телу.
— Он мёртв, — смакуя. Улли тянул сташные слова, точно податливый металл чрез волочильню, — мёртв.
Он осклабился и прикрывая, перепачканной в крови, ладонью мохнатую пасть, по-идиотски тонкоголосо хихикнул.
— Прибереги ярость: очень скоро она тебе понадобится, — произнёс всё тот же властный голос, принадлежавший высокому человеку с янтарным взором.
Удерживая окровавленный молот на плече, Улли с любопытством разглядывал изуродованного мертвеца. Склоняя голову то в одну, то в другую сторону, точно тупая игривая псина, он изо всех сил старался запечатлеть в памяти всякую деталь этого дивного и волнующего полотна смерти. Положение тела, изгибы рук и ног, вид ранений — всё имело значение и ни что не могло укрыться от опытного взора «молотобойца». В острой памяти его, точно в тюремной клети томились образы всех, кого когда-либо касался его безжалостное оружие. А таких было не мало: четырнадцать человек.
Из-под маски в тусклом свете дня горели безумные глаза — большие, серые, огнистые, страшные глаза с длинными телячьими ресницами. С левого краешка широкого губастого рта тоненькой липкой струйкой подтекала слюна. Она падала на дырявый сапог, из которого торчал большой ногтистый палец.
В сторонке, под сенью пальчатого ириса, удерживая под уздцы взволнованного конька, стояла юная девушка, зим семнадцати или около того. Из-под короткого плащика, зеленоватого сукна, виднелась сероватая короткорукавная кольчужка, под ней, битый конским волосом, гамбезон, со стоячим воротом. У правого бедра в ножнах покоился неприхотливый клинок, не длиннее руки, а за точенной, фигурной спинкой, меж лопаток, в непромокаемом чехольчике, усмирённый жильной тетивой, притулился лук — главное орудие и великая её страсть.
Она приглядна и миловидна. Тёмного каштана густые волосы убраны под чепец, но непослушные прядки выбились к смуглым щекам, вьются, щекочут нежную кожу. Карие глаза, тихие и покойные, исполнены твёрдой воли и решимости. Ростом она не велика и не мала, тонкокостный стан её хрупок, но за милым, чудаковатым образом воительницы, так несвойственным девице, крылась настоящая сила и проворство, достойные внимания юноши, мечтающего о боевой славе.
Гунандор топтался на месте, всхрапывал, размахивал хвостом с такой прытью, словно отбивался от целого роя диких пчёл. Глаза его широко распахнуты, уши ходили ходуном, рот напряжён, ноздри расширены.
— Тише, тише будь, мальчик. — Тихий, ласковый шёпот её звучал искренне и умиротворяюще. — Не гляди туда: более ты ему не помощник.
Опустив нос и слегка изогнув шею, конь пялился ниц, туда, где в дорожной грязи валялось нечто, и видом, и запахом напоминавшее хозяина. Одно обстоятельство сильно смущало смышлёного жеребца: от хозяина всегда исходил мелодичный звук — то песнь, то разговорное слово, то вопль, — а это нечто лежало бездвижно и не подавало голоса. Отсутствие знакомой речи особенно беспокоило Гуню.
— Я Лорри, и покамест я пригляжу за тобой. Ты ведь не будешь против? — Она нежно погладила его по шее тёплой, влажной рукой. — А как звать-именовать тебя? — Почесала гривку. — Не скажешь? — Ушко. — И не нужно: сия тайна умерла рядом с твоим седоком. Теперь у тебя новая судьба, а значит тебе положено и новое имя. Что скажешь насчёт: Ланди? — Рука её разжалась и на узенькой, тонкоперстной ладошке-лодочке возник пышный, пористый мякиш, тут же восхитивший внимание конька. Отвлёкшись, Гуня вобрал ноздрями манящий аромат, фыркнул и спешно облобызал добрую длань. — Это значит «Зоркий». — Она отёрла руку о его выю и вновь нежно погладила его. — Тебе нравится, Ланди?