Гунандор не вырывался: девица приглянулась ему: движения её ласковы, от неё исходило едва уловимое сладкое и тёплое хлебное веяние.
Всё же беспокойство не оставляло его, он никак не мог понять, что сталось с хозяином, отчего не поднимается он с сырой земли, отчего не седлает его, не скачет прочь следом за товарищем. «Быть может толстяк отдал меня этим новым людям, как когда одноглазый человек с клеймом на щеке отдал меня толстяку за несколько мелких серебристых кругляшков?!». Так думал Гунандор, но не было никого, кто бы мог дать ему ответ.
Новое имя ему не понравилось, но Гуня точно решил, что «ежели толстозадый певун тотчас не оторвёт от земли свой жирный зад», то он, Гунандор, непременно отправится с этой милой и доброй госпожой, щедрой на угощения и благоухающей испечённым пшеничным зерном.
В пяти шагах против Лорри стояли двое мужчин и о чём-то в пол голоса переговаривались. Коренастого, пышнобородого брюнета, звали Тибальд по прозвищу Борода, а сухопарого, рыжеволосого юнца, прижимавшего к груди разряженный самострел, именовали Ортис.
— Улли молодчина. — Тибальд дважды хлопнул по плечу великана в медвежьей шкуре и с укоризной глянул на рыжеволосого юнца. — Плох тот охотник, что оставляет подранка, но ещё хужее тот, кто попусту тревожит воздух мимо ходящей стрелой.
— Дядько Тибо, да ты, ведь и сам видал: он, щучий хвост, крутанулся в самый последний миг. — Ортис шмыгал красноватым, похожим на кочергу, носом и нервно подёргивал левым глазом. — А так бы я его в миг схарчил. Делов-то на медяк рубленный. Мой он был, мой, аки на ладони весь. Не так уж я и плох, чтоб мимо: куклу-то исправно вчерась бил, с пятидесяти шагов, а тута вон чего вышло…
— Говорил тебе, дурилка пеньковая: главу не цель, грудь бей, грудь — оно всяко вернее. — Тибадьд широко зевнул и стащил с кудлатой лбастой головы напрочь измокший коиф. — Рожа-то мизерная, — отжал из него мутную зловонь, — а по верхам крутой шелом: по башке скок, да от башки отскок. — Хорошенько встряхнул. — Но разве ты чего слухаешь. — И напялил обратно. — Аки об стену горох. И что я на тебя время трачу, коли ты учение не приемлешь?!
— Ну виновец я, виновец… — В юном голоске Ортиса дребезжали нервические нотки. Он подался корпусом вперёд и, зацепив дугою ветвь, едва не выронил самострел в лужу. — Что же мне теперича с горя удавится, иль в топях кикиморных сгинуть?
— Блажь-то не трепи почём зря. — Тибальд строго, из-под косматых бровей, поглядел на своего подопечного. — На ус мотай словеса. Да правь себя, аки фигурки эти свои на досугах ножичком изволишь править. — Он улыбнулся, прихватил юнца за щеку мозолистым щипком и слегка по-отечески потрепал. — Да ус-то, отрасти, бедолага нерослый, а то и мотать не на что.
— Уйдёт? — Ортис с надеждой воззрился на Кастора. Водянистые, невзрачные глазки его непрестанно помигивали сероватым блеском. Редкие рыжие усики на оттопыренной, припухшей губе подрагивали от неровного вздоха. От волнения последних минут в горле воцарилась дикая сушь, отчаянно жаждалось ледяного кваску.
— От неё ещё никто не уходил, — прозвучал неумолимый приговор.
Держа руки скрещенными у груди, перехватив широкими дланями стальные налокотники, Кастор застыл посреди дороги по щиколотки в воде и глядел в след простывшего всадника.
Едва умолкли встревоженные ветви, ещё качалась, пузырилась тёмная вода в пространных колдобинах. Его негромкий, мерный голос, исполненный неколебимой веры, подобный гласу провидца, звучал веско и невозмутимо. С ним не хотелось спорить. Глупо было возражать ему: казалось колдовскому взору доступна истина, сокрытая от остальных.
— Но впредь будь осмотрительнее: иной промах может стоить жизни, и не тебе одному. — Он обернулся и посмотрел на Ортиса: янтарные очи зрели глубоко и безмятежно, без гнева, укоризны или едкой шутливости, с пониманием, но как бы предупреждая. — Помни это, когда в следующий раз возьмёшься за оружие.