— Славно, коли так. — Ортис облегчённо выдохнул, утёр каплю, набрякшую на кончике носа и, зацепившись глазом за раздавленную голову мертвеца, скорее поворотился, пытаясь совладать с рвотным позывом.
Он впервые видел смерть, без прикрас, не в будничном её платье, когда новоиспечённого мертвеца, почившего от болезни или от старости, или по несчастному стечения обстоятельств провожали всей деревней на церковный погост; а в ином облачении, в облачении зверском, жестоком, насильственном.
Впервые лицезрел он лихую смерть, а смерть, прикинувшись изувеченным трупом, жалким и безобразным, вызывающе пялила на него из дорожной грязи свои неприглядные, наглые буркалы. И казалась она ему заразой, чумной крысой, что может, вдруг изловчившись, кинуться и укусить до крови, смертным ядом проникнуть в живоносные жилы и поплыть, поплыть гибельным челном к самому сердцу — средоточию жизни, и похитить её… жизнь.
Ортис доковылял до берёзки, упёрся о ствол запястьем и, прижимая к груди свой драгоценный стременной арбалет, согнулся пополам в судорожном рвотном движенье. Позади приглушённые звучали голоса сотоварищей-братьев, прорезался неуместный будничный смешок.
— Клянусь, клянусь те, Отче, — уронив войлочную шапчонку с оловянным значком оленя на тулье, раззявив перепачканный рот, он исподлобья воззрился на небо, — не убоюся отныне, не устрашуся… Ты токмо так соделай, чтоб сраму не ведала рука моя… Твёрдости дай, володыко, духу моему малодушному и руку малосильную укрепи дыханием правды твоея…
Тень на большаке 1.8
8
Язга горячил коня, мчал во весь опор, окрылённый страхом смерти, нёсся быстрее, чем того дозволял разбитый, смеженный сумерками тракт.
Липкий, влажный ветер бил в чело, противно обволакивал кожу, точно горячий кисель, будто разомлевший от пламени воск, давил слёзы из глаз, как иной гнёт давит масло из спелых маслин. Он задыхался, скованное тело пробирала потаённая дрожь, а в горле, мучительно пересохшем, застрял тугой, колючий ком — не проглотить, не выплюнуть. Необыкновенное треволнение пенной брагой блуждало по жилам, хозяйничало над телом, покушалось на душу. Он в миг протрезвел, мигом позабыл усталость и сон, уязвлённый страхом и распалённый гневом, в миг исполнился силой и решимостью жить.
Он шарил наощупь у седла, ища сигнальный рог, но того и след простыл. Он вытащил ладанку, впился в неё губами, точно паломник в священную раку, зажмурившись, горячечным шёпотом зачастил краткую молитву, какой обучила его сестра Милдрит. Вера в чудеса господни, в милость всевышнего, в его заступничество, вдруг перестали быть пустыми россказнями ожиревшего клира. Но это не успокоило, не усмирило метаний клокочущего сердца, не очистило встревоженной души от пожирающего яда дурного предчувствия.
«Поспеть бы до своих, — грезил он, глотая тугой воздух и утирая слёзы, потоками струящиеся из глаз и застилающие взор. — А что бедняга Кендрик, жив ли, мёртв ли?». Язга знал, что никогда больше не встретит друга среди живых, с ужасом, кусая в кровь губу, он мыслил, что и сам неровен миг отправится туда, откуда нет возврата. «Только б вырваться, Господи, только б уйти. Клянусь, отсель не буду таким…».
Он отвлёкся лишь на миг, кинул неосторожный взгляд за спину: позади — ни души, лишь неотвязным хвостом волочился слякотный большак. Конь под ним замедлился, взыграл, и, вдруг, точно заворожённый встал пред неясной, невидимой преградой. Непреодолимая сила вырвала его из седла, швырнула чрез выю, обернула в воздухе, как тряпичную куклу, и обронила наземь, начисто выбив дух из груди и едва ли не лишив сознания.
Он лежал на земле, широко разинув рот, и, точно рыба, выброшенная на берег прибоем, тщился сделать спасительный вдох. Но вдох не давался ему. Такое простое движение груди равно доступное и немощному младенцу, и старику стало для него недоступным. Он задыхался, пятил ошалелые глаза, как безумный, хрипел удавленником, скалился, будто затравленный зверь, удушаемый петлёй ловчего.
Он не мог понять, что произошло, как мог он, не дурной наездник, на ровном месте вдруг низвергнутся наземь, казалось бы, ни с того ни с сего.
Ожидая каждый миг удара, он приподнялся на локте, сел и огляделся: никого подле, лишь мокрая глина за место седалища, стенами заросли кустарника и низкое, хмурое небо над головой.