Сердце бешено металось в груди, точно дикая пичуга, загнанная в клеть плоти. Тело полыхало жаром, питая сырую камизу, струился едкий пот; из-под доспеха валил пар, точно из кипящего котла. Раскинув ноги, утопив предплечья в грязи, он сидел в луже, точно уморенная жаба, непрестанно озираясь, помалу цедил драгоценный воздух, ожидая, что вот-вот из-за густого малинника вывалятся на тракт лихие люди с цепами, дубинами, тесаками и примутся за него, лишённого сил и безоружного.
Волочился миг тягостного и горького ожидания, но враг не спешил объявляться. Поначалу это взбесило его, заставило, зашвырнув комок грязи, крикнуть что-то дерзкое и ругательное в лесную глухомань. Отдышавшись, усмирив расходившееся сердечко, уняв телесную трясучку и зубной стук, он принялся размышлять. В хмельной голове, затуманенной испарениями безысходного конца, едва народившись, замерцал нежный огонёк слабой надежды, наивной, как девственная отроковица и чахлой, как недоношенное дитя.
— Чего ж упёрся, чёртов полоумный дурень? — сипло прорычал Язга, стукнул со злобы кулаком в грязь, злобно зыркнул, в сердцах проклиная нерасторопного скакуна. — Иль бес тебе пригрезился рогатый?
Меланхоличной конёк, не разбирая смысла ругательных слов, но безошибочно уловив их скверный тон, не обращая на хозяина внимания, зачавкал копытцами по грязи в сторону противную той, откуда они стремились удрать.
— Попёрся куда, полудурок? — прикрикнул в след Язга, но тут же, испугавшись собственного голоса, обернулся, пошарил глазами по сторонам. — Подь сюда!
Вдруг гнедой остановился и замер, точно вкопанный, поднял сухую голову и, прекратив жевать прежде сорванный пучок, впялился во что-то, тревожно передёргивая подвижным острым ушком.
Язга следом поворотил голову, всмотрелся: у обочины, в полусотне шагов грезился смутный силуэт, неясных очертаний, расплывчатая фигура, недвижная, точно статуя, и как бы окуренная серым, струящимся туманцем, поднимавшимся от земли. Нервный тик, крючком подцепил рубленное веко, задёргал, как марионетку. Язга щурился что было мочи, силился разгадать морок, но не зоркий глаз изменял ему.
Недвижная, парящая тень колыхнулась, точно ветвь серого могильника над тихой озёрной гладью и, пустив рябь, поплыла наискось, к нему.
— Это что ещё за чертятина, разбери меня лихомань? — Язга стянул перчатку, потёр неверное око, облизнул сухие губы. Ёкнуло в груди, зашлось сердце.
Пряча запястья и стопы под долгими полами пространного одеяния, она скользила над сырой землёй большака, точно кладбищенский призрак по замшелым надгробиям. «О, во истину лучше б это был призрак, — подумал Язга, утирая пот, — от призраков у меня есть молитва и, в ладанке на груди, зуб Святого Дарникия, победителя Тёмных. Но что я могу противопоставить шайке лесных головорезов?».
Он поднялся на колено, выхаркал ком слизи, душивший его, выпрямился, доковылял и поднял щит, валявшийся поблизости, оголил меч, давно не пивший человечий крови.
— Голоден, друг? — спросил он. Тишина пугала. Он говорил с клинком так, точно немая сталь обладала живой душой. — Клянусь, я на пою тебя прежде, чем выпущу из рук.
Он глухо рявкнул, озлобившись, ударил себя гардой о шлем — хилый звяк быстро потонул в сгущающихся сумерках, — оскалил синеватые зубы, одёрнул всклокоченную козлиную бородёнку, придавленную ремешком шлема, изготовился.
Точно осколок ледяной глыбы, она одиноко дрейфовала вдоль туманного тракта. Мешковатый плащ серыми волнами захлёстывал её стан; в чёрном провале просторного, округлого капюшона, таился от постороннего взора неведомый лик.
«А есть ли он, лик? Иль там мглистый провал, неосязаемая пустота?». Многому он готов был бы поверить, если б не тот арбалетный болт, что едва не лишил его жизни.
Когда она миновала половину пути, Язга стал различать отдельные шаги, — такие явные, такие плотские, человеческие шаги, отнюдь не парение неприкаянной души. С горячечным вниманием он следил за её приближеньем, отвлекаясь только на поверку безопасности тыла. Когда он обернулся в очередной раз, то не увидел коня, Седун беззвучно исчез, точно сквозь землю провалился. Язга дважды громко окликнул животину, присвистнул, но всё в пустую.
Ненароком он уловил некоторую примечательную особенность её походки: таинственная фигура двигалась слишком ровно и легко, слишком плавно и мягко, с некоторой манерой — то ли игрой, то ли вызовом. Поступь эта едва ли могла принадлежать мужчине, во всяком случае, точно не мужу, но манерному тонкокостному юноше. В голову закралась поразительная догадка, укравшая из его лёгких очередной вдох, зажегшая в слезящихся бешенных глазах кичливый, враждебный огонёк поношения и хвастовства.