— А ты ведь сучка! — насмешливо прокричал он, пронзая сгустившийся воздух острием меча. — Таких я чую за версту, чую по запаху, аки кабель течную суку. — Он повёл носом по ветру и жадно хватанул воздух, точно охотничий пёс, оскалился, гавкнул по собачьи и завыл волком, точно умалишённый. — Чего же ты молчишь?
Он смеялся и говорил не своим голосом: тишина требовала наполнения. Её молчание не нравилось ему, оно скрывало её, точно магическая мантия, делало неуязвимой, непроницаемой, недоступной при всей кажущейся близости. Покрытая хладным безмолвием, она, точно была уже мертва и от того бессмертна, а значит непобедима.
— Ты сучка, так ведь? — Он не мог устоять на месте и расхаживал туда-сюда, то поднимая, то опуская щит, разминая кисть, рубил тоскующей сталью тугой пряный дух леса. — Я угадал? Тебя выдала походка, твоя тощая фигурка, вихляющая под плащом задница. Муж так не двигается. Тот, у кого есть яйца так не вышагивает. Одно из двух: либо чёртов евнух, либо грёбанная тощая сучка. — Он несколько раз к ряду попрыгал на месте, помахал единовременно обеими руками, точно готовился к дальнему заплыву. — Но откуда бы здесь взяться евнуху – ближайший горем за Срединным морем. Ты – сучка. — Он наконец остановился и задышал тяжело, натружено, устало. Голос оглох, робкое отишье взяло его. — В том твоя беда. Блудливая твоя мамаша породила тебя сучкой, а ты так хотела таскать под подолом торбу с орехами. Ты решила, что ежели напялить на кость мужскую снасть, то орешки сами собой отрастут. Не хочу тебя огорчать, но тут ты явно ошиблась. Природу-матушку не обскочишь – конь упарится. — Наконец он ненадолго притих. — Дырявой народилась, дырявой и отойдёшь. В том я тебе первый помощник. Я знаю, аки следует поступать с сучкой. Для таких, аки ты у меня в припасе пара мечей по разные стороны бедер: из стали и плоти. И уж поверь мне, один другому не уступит длиной. Эти орудия созданы, дабы проникать в плоть, чинить боль, приятную и не очень. Иди же сюда, иди смелее, куколка, давай потанцуем.
Обычно спокойный, не многословный, с трудом подбиравший слова для выражения собственных, не всегда самому понятных, чувств, теперь он недоумевал и дивился вдруг снизошедшему на него дерзкому, необузданному красноречию. О, как же его восхитила эта вдруг открывшаяся способность, казалось она наполняла его силой, решимостью, ему даже пригрезилось, что всё не так уж и плохо, что он во что бы то ни стало победит лихо и выберется живым. Он ещё не знал, ещё не догадывался, что за лживым обличием пылкого кичливого словоблудия скрывался собственный его страх, ещё не вполне осознанный им, — страх, похищающий крепость руки и мужество у сердца, страх, не верный слуга, не ведающий доброй службы.
Меж тем, таинственная магия её волшебного образа всё более овладевала им, его воспалённым разумом, обнажёнными чувствами, всем его приговорённым существом. Он смотрел на неё так, как иной застрявший на склоне горец смотрит на сходящую с вершины лавину, — смотрел, ещё не опуская рук, но уже догадываясь о бесполезности застывших в них орудий, — смотрел и не мог отвести взора: что-то было в этой дьявольской фигуре, что-то неизбежное, непреодолимое, что-то роковое.
Тень на большаке 1.9
9
— Язык – неудержимое зло, — наконец отверз уста неведомый призрак. Матово блеснула серая латная перчатка – с головы на плечи серой волной схлынул просторный капюшон, доселе скрывавший потаённый лик.
— Так в святом месте писано.
— Писанию внимать нужно: оно есть Слово Божье.
Она вытащила клинок из ножен – длинный, холодный, блеклый, в две руки хватом, с прямой гардой и массивным диском навершия. Обычный клинок, какому редко дают имя, клинок для чёрной работы, без прикрас, без изысков – доброе орудие смерти в умелых руках.
— А мне ни бог, ни чёрт не указ, — возвысив голос, бахвалился Язга, жадно расхищая взволнованным взором «экую невидаль – бабу при мече и в воинской сряде». — Я сам тот ещё демон, особливо во хмелю. Доселе трезв был, да ты, паскудница, обморочила меня, опьянила падшим видом своим. Коли так во святое слово веруешь, не скоромно ли постным днём срядилась?