— А ты на одёжу зенок не пяль – в корень зри, в самую суть.
Голос её казался простужен, ко всякому слову непринуждённо цеплялась лёгкая хрипотца; но это не портило его, добавляло красок. Он невольно приметил: голос подходил ей, как подходит иной дивно выструганной лютне задушевный звон вплетённых струн её.
— И какова она, твоя суть? Ни у всех ли у вас, у бабского роду, единая суть – похотливство и мозгоснедение? Токмо на единое годны – голые ляжки по сеновалу метать да нагий зад задирать выше головушки.
— А на что годен трусливый и болтливый меченосец навроде тебя? — В голосе её звучала издёвка. Напряжённых губ коснулась лёгкая усмешка.
— А ты дерзкая, люблю таких. — Скривив худосочную морду, Язга показательно харкнул в её сторону, залихватски крутанул мечом, разминая кисть, и дважды косым крестом рубанул сгустившийся прелый воздух. — Рожей ты не вышла, уж не взыщи, а голосок ничего, пригожий. — Он посмотрел ей прямо в глаза, пялился нагло, с презрением, со злобой. — Вижду уже, аки стонешь, аки дёргаешься подо мной необъезженной кобылицею.
Он как-то нервически передёрнул плечом, повёл худой кадычной шеей, так точно стальной ворот теснил его, и жадно облизнул сухие распахнутые губы.
Она перехватила меч за лезвие, спустила к поясу, точно держала двуручный топор, каким дровосеки подрубают вековые стволы.
— Что бы это значило? — ехидно спросил он, кивая на её странную позу. — Собралась гвозди забивать, иль щёлкать орешки?
— Один единственный…
Теперь, когда она была так близко, не имея возможности разгадать, он мог хорошенько разглядеть её. Перед ним стояла молодая женщина, едва ли проведшая под небом более двадцати зим. Высокая, худощавая и вместе крепкая, она не отличалась приятной наружностью. Резкий, но в тоже время органичный образ её, лишённый женского обаяния, дышал невозмутимой, неукрощённой силой, природной харизмой. Мужской взор, полный сладострастного любопытства, скучал, не находя привычной поживы. У неё была не складная фигура: широкие плечи, длинное тело, узкий таз, грудь и бёдра неприметные. «Грудь, — он ухмыльнулся про себя, — а есть ли она вообще?».
Она была одета по-мужски, воинское облачение прекрасно сидело на ней, оно шло ей к лицу, как иной благородной красавице бывает к лицу шёлковое, расшитое золотом и убранное драгоценными каменьями платье. Под серым плащом, подогнанная по фигуре, виднелась добротная кожаная куртка, усиленная изнутри внахлёст приклёпанными стальными пластинками. Руки и ноги местами также укрывала грубая серая сталь и вываренная кожа.
Голова её была открыта ветру, но шею покрывал кольчужный горжет. «Напрасно, напрасно девочка, ты оголила чудную свою головку: туда-то я те наперво и тюкну».
Вытянутое лицо её, худое и бледное, венчали русые волосы, густые, заплетённые в косы и убранные на затылке. Правильные, строгие черты не обладали ни красой чадородной зрелости, ни миловидностью девичей зари: высокий и ровный лоб, на нём у самого переносья странный крестовидный шрам, приметные скулы, острый нос, с долгой переносицей, тонкие губы, крепко поджатые, подбородок выдаётся углом.
Но было и ещё кое-что, с трудом поддающееся описанию — огромные, серые, блещущие глаза, глубокие, вместе неколебимые и неистовые. Невероятная эта деталь, порой озадачивающая, иной раз пугающая своей тихой грозой, скрытой бурей на непрочной цепи, преображала, расцвечивала тусклый, невзрачный облик, и казалось, что все остальные черты были изваяны природой с одной лишь целью, чтобы жили и дышали эти невероятные, невозможные глаза.
Провалившись в глубь её колдовского взора, точно под непрочный мартовский лёд, он почувствовал, как усилилось беспокойство, забилось сильнее сердце, взыграл румянец на впалых, поросших жёстким волосом щеках, и, казалось, этому не было и не могло быть никакого объяснения.
— Где же твои дружки? — Язга в очередной раз глянул за спину и по сторонам. — Пора бы уже им появится. А то вдруг с тобой… что не доброе, а их и нетути.
Она молча покачала головой.
— Смелая?
— Считаешь кунице потребен волк, чтоб придушить курицу?
— А язычок-то у тебя остёр, аки брадобрейная снасть и шибко длиннёхонек. Так и просится на укорот. Хоть ты и не первая краса, но люба мне. По сему буде тебе выбор: ты либо прямо сейчас бросишь свою никчёмную железяку, спустишь портки и подставишь мне свою бледную задницу, либо…