— Либо? — прервала она его.
— Либо я убью тебя, — осклабившись, сказал Язга, — и уже опосля чудно обругаюсь. Проникну в твоё жаркое, влажное логово и хорошенечко там пошебуршу мечишком-то. Чуешь каково? — Он сощурился, точно крот, синезубо блеснул, скользнул языком по надтреснутой губе. И без того неприглядная физиономия его приняла крайне гнусный вид. Она зацокала язычком и неодобрительно покрутила головой. — А опосля я приторочу дохлое тельце ко седлу и фу-у-ух… прогоню с ветерком до своих. Там у нас всякий народ имеется, найдутся и любители позабавиться с такой мёртвой куколкой в мужицком платье. — Он вызывающе и хрипло рассмеялся.
Он не понял, как это произошло, не успел понять. В серых глазах вспыхнул вдруг огонёк, точно кто сидящей под непроглядной завесой призрачной плоти швырнул в топку промасленного хвороста. Из-под полы плаща выскочил тупоносый сапожок, играючи ковырнул размякшей землицы и с завидной меткостью бывалого пращника зашвырнул ему прямиком в лицо. Грязь застлала взор, песчаные крупицы адамантовой пыльцой резали нежные очи, хрустели на зубах. Язга пошатнулся, отступил… Молниеносный выпад нагнал его. Меч, что мгновением прежде беспечной дубинкой покоился в её опущенных руках, навершием обрушился ему на голову, в левый висок. Язга догадавшись наперёд, что следом за подлой выходкой неминуемо будет атакован, вскинул навстречу клинок, пытаясь парировать удар. Он угадал направление, но всё же она без труда смяла, пробила слабый блок, сокрушила его.
Земля и небо в лихом беге менялись местами, мир кружился волчком. Он выпустил из рук меч и, подмяв телом щит, пал ниц, лицом в грязь, и затих.
Шумело в ушах, точно где-то в отдалении рокотал прибой; шла кругом голова, тяжестью налилось тело. Покряхтывая, он оторвал щёку от глины, сплюнул жижу, перевалился на спину и, раскинув руки, тяжело, парко задышал. Из горбатого, рубцеватого носа тонкой струйкой бежала кровь – первая яркая краска этого хмурого утра.
— Вот же сука, кровяку пустила, — простонал он, размазывая кровь по грязным щекам.
Дважды надрывно прокричала птица-корун, она обернулась на тайный зов: в отдалении из тёмной стены леса выступила фигура, подала знак рукой. Она ответила взмахом.
— Это не кровь, мальчик, — сказала она, — это истекает отпущенное тебе время.
Только теперь Язга заметил, что на ней больше не было плаща, ничто не скрывало её, ничто не стесняло движений.
— Мальчик? — Язга усмехнулся, сплюнул кровь в лужу, попытался сесть. — Какого хрена ты несёшь: я вдвое старше тебя…
— Возраст — это не годы. Пережитая боль – вот истинный возраст.
— Да что ты знаешь о боли, чёрт тебя дери? — рявкнул он, взирая на неё сверху в низ: в глазах ещё двоилось и черты лица её казались смазанными.
— Мы сестры.
— Трепать-то всяк горазд. — Он закашлялся, его вывернуло. — Дай мне подняться, — он протянул ей дрожащую руку, перепачканную в крови и блевотине, — тогда и посмотрим, чего ты стоишь.
— Время дорого, — сказала она, и пошла на него, держа клинок уложенным на плечо.
— Эй, эй, стой, — закричал он, выставив перед собой руку, — остановись, сестрёнка, так не пойдёт, это был грязный трюк ты и сама знаешь. Мы говорили, я отвлёкся, и ты ударила меня…
— Это не Божий Суд и не рыцарский поединок: здесь не бывает грязных иль чистых трюков. На тракте хороши все трюки.
— И то верно, — тяжело дыша, прищуриваясь проговорил он. — А ты, однако, смышлёная, дерзкая… и резкая. Жаль, что это не спасёт тебя.
— Обо мне ли печалишься?
— Едва ли, но если позволишь…
— Забудь…
— Знаешь ли ты, кому принадлежит этот чёртов караван? — спросил Язга. — Ведь не ради меня ты здесь, верно? А кто в охранении, знаешь? А я скажу тебе, непременно скажу, коль вдруг мы стали так близки: два десятка конвоиров Лаверата, три орденских пяты, а окромя того до двух сотен, вооружённых безменами и тесаками, торгашей со всякою подлой челядью и прочих охочих людишек тьмущая тьма. — Она скупо улыбнулась: она знала, что он лукавит, лукавит безыскусно, всего лишь тянет время, которого у неё и так оставалось не много. — И если у тебя под подолом не прячется полсотни мечей, то шансов, что у кобылы супротив волчьей стаи. Но ведь у тебя нет пол сотни мечей, сестрёнка, так ведь?