— Не утруждайся пустой болтовнёй.
— И что же теперича? Так вот возьмёшь, да и убьёшь меня, безоружного, сидящего в грязи, зарубишь, аки пса?
Он пытался заговорить ей зубы, тянул время как мог, лихорадочно соображая, что делать дальше. Ещё прежде, лежа на животе, он тайком вытащил кинжал — последнюю свою надежду, — и теперь скрывал его, прижимая пальцами к предплечью. Неприметно спустив клинок в ладонь, он выжидал удобного момента. Наконец решившись, он вдруг махнул рукой, точно увидел кого и выкрикнул помощь. И как только она отвела взор, он дикой кошкой выпрыгнул с колен и что было силы ткнул её в низ живота. Он метил в промежность, под кольчужную юбку, но не дотянулся, не достал заветной плоти – клинок лишь порезал прочную кожу, не достав металла. Она отступила и взмахом меча выбила кинжал из подлых рук. Последняя надежда его, бессильно звякнув, крутанулась в воздухе и камнем потонула в пространной луже. Не удержавшись на ногах, он плюхнулся на живот и заревел от досады, точно угодивший в западню зверь.
Она двинулась на него. В первые с начала их разговора он испугался по-настоящему, испугался так, как никогда прежде, испугался, как пугается свинья неловкого живодёра. Он пятился, елозил задом по грязи, покуда она не остановила его, придавив сапогом стопу.
— Нет, нет, постой, не делай этого. Прошу тебя, ради всего святого, — взмолился он, закрываясь от неё грязной рукой. — Я могу быть полезен тебе…
Она толкнула его, уронила на спину, поставила ногу на грудь, оперлась локтем на колено.
— Да? И чем же? Трахнешь меня? — спросила она с усмешкой.
Она нависала над ним, как нависает тысячелетняя скала, над трепещущем морем, морем клокочущем, но не властным причинить скале хоть какой-то вред.
— И это, коль пожелаешь, — дрожащим голоском пролепетал он и хихикнул дурачком.
Серые глазки его, полыхающие горячечным огнём, блестели от наворачивающихся слёз, искривившийся рот дрожал, на лице вычертилась характерная гримаса.
«А вот и ты, демон сокрушения душ и телес». Она без труда приметила его, лютого своего врага и ненавистника, презренного раба и слугу бесчестной смерти – всепожирающий страх, живущий в глуби бессильных душ, обручённых гибели. Страх этот ожил в его мечущихся глазках, и, придушив теперь похоть и всякое сладострастие, он царствовал всевластно, безраздельно, всякое движение души покоряя себе.
Она с омерзением взирала на него: канула бравада, отлетела прыть, истощилась удаль, казалось ничего больше и не было в его существе кроме этого всеобъемлющего, сковывающего страха, парализовавшего и пожравшего всякое движение воли, будь то сопротивление или безропотное приятие участи. Он выглядел жалко и ничтожно, как бесхребетный червь, как слизняк, раздавленный сапогом на мостовой. Он впервые обрёл себя, впервые стал собой, настоящим собой — воплощением слабости и бессилия.
Она презирала его, но презирала иначе, презирала не столько человека, сколько те чувства, проводником которых он явился, каким раболепно потакал, каким дозволил расплодится. Ни его злоба, ни дерзость, нашедшие стихийный выход в начале их краткого знакомства, не трогали её – в какой-то мере они даже делали ему честь, – но вот его слабость, его неумение быть тем, кем ему определено быть, будила в ней презрение, пробуждала ярость и взывала к отмщению. Она слишком хорошо знала, слишком хорошо помнила на что способна эта мерзкая никчёмная гадина – человеческая слабость, и чему она потворствует своим тщедушным бесхребетным тельцем.
Она презирала его за то, что он, будучи воином, и имея власть отнимать чужие жизни, позволил себе быть таким слабым, таким жалким, таким недостойным иметь право отнимать чужие жизни.
— Не пожелаю.
— Я, я… я могу заплатить. У меня счёт в банке Братьев Толби, — безбожно врал Язга, говоря первое, что приходило на ум, цепляясь за всякую соломинку.
— Ты и так заплатишь, заплатишь самым дорогим, что у тебя есть – жизнью.
И тут скала рухнула, вековой грудой опрокинулась ему на грудь и придавила шею. Холодное железо наколенника вонзилось под подбородок. Лицо его побагровело, вены на висках вздулись, вспухли, точно реки в половодье. Он захрипел, вцепился ей в ногу, попытался сбросить, оттолкнуть, выкрутится — не получилось. Он жалко сучил худыми длинными ножками по грязи, веером вздымая брызги. Он задыхался.