Наконец, взглянув в её серые глаза, узрев ту страшную, неумолимую решимость, что светилась в них, он обессилел и присмерел, точно лань в пасти крокодила.
«Ни уж-то всё», — лихорадочно подумал он.
Из ножен на правом бедре она вытащила кинжал, стиснула обратным хватом.
— Не держи зла и не страшись: я исцеляю тебя, — сказала она и коротко размахнулась.
Обезумивший взор его повис на острие, точно готовая сорваться в бездну капля. Последовал короткий удар – рана чавкнула, хлюпнула, плюнула ей в лицо сгустками крови, отрыгнула из недр черепа слизь. Кость уступила стали – затылок хрустнул, острие пробило подшлемник и царапнуло наголовье изнутри.
Челюсть, полная гниловатых синих зубов, отвалилась к стальному горжету, уцелевший глаз трепыхнулся и закатился, обнажая раздражённый белок. Из широких волосатых ноздрей, точно из двух залешенных пещер обильно хлынула кровь, заливая рот, тщедушную бородёнку, стянутую доспехом грудь, сырую землю. Тело дёрнулось, выдохнуло, обмякло.
Она поднялась с колена, отёрла кинжал о бурую тряпицу и, не глядя, утопила его в ножнах.
Забирая жизни, она давно уже не ощущала пред этим сокровенным таинством ни малейшего трепета. За сим ремеслом, за сим страшным рукоделием длань её не единожды не дрогнула, ни десять лет тому назад, когда она убила впервые, ни сейчас. Она твёрдо знала: не дрогнет и впредь. «Дрожащую длань меч рубит, — ещё звучали в памяти слова мэтра Вульфхильда, — твёрдую руку целует удача».
Она обернулась: держа в повод коня, перед ней стоял высокий, крепкий мужчина, с обожженным на половину лицом. За спиной у него на ремне висел треугольный щит, правая рука сжимала пехотное копьё, с гранённым ромбовидной формы пером. Он смотрел на неё строгим, но преданным взором, как смотрит сторожевой пёс на хозяина, — пёс, готовый в любой миг исполнить волю господина. Она окинула его взором. Она видела, как мерно вздымается под доспехом его могучая грудь, — грудь сильного человека, истинного мужа, который не будет просить пощады, но будет биться до победного конца.
— Тильдо? — спросила она, щурясь на блеклое моросящее небо.
Он отрицательно качнул головой, точно был нем.
— Значит, ещё есть время. — Она кивнула в сторону мертвеца. — Подсобишь?
Здоровяк также, молча, кивнул ей в ответ: он и вправду был нем, нем, как рыба.
Он сгрёб мертвое тело в охапку и махом уложил поперёк седла. Седун не противился, стоял покорный, безропотно принимая новую судьбу.
Диким зверем усилившийся дождь жадно слизывал с дола кровавые пятна и следы недавней борьбы.
Безмолвные, подобные лесным нимфам, тихо скользя, они исчезли в зарослях.
Чёртов сундук 1.1
1.1
Хоруда Торн, сын бедного конторщика из Гвилунда, в прошлом мелкий торговец и большой проныра, а ныне волею Всевышнего глава торгового дома и преуспевающий делец терпеть не мог путешествовать, особенно большаком и в походном седле, и уж тем более, если приходилось покидать границы родного графства, где он чувствовал себя, точно рак-отшельник в недрах своего драгоценного панциря, где владел многим движимым и недвижимым, где был известен власть предержащим и сам знал в лицо каждую собаку, чей лай имел хоть какое-то значение, от графа и шерифа до последнего коронера.
Молодость и зрелость его прошли в непрестанных скитаниях и многих тяжких трудах, превратностью судьбы полных всяческих скорбей. По прошествии долгих лет, достигнув почтенного возраста, приобретя великий опыта и дюжее мастерство, снискав уважение и зависть, имея за душой солидный капиталец, обширную сеть работников и клиентов, он более не желал без крайней, не терпящей отлагательств нужды, покидать свой уютный, чудно устроенный мирок – трёхэтажный каменный особнячок на Большой Соборной площади с дивным садом и неописуемым видом на озеро. Всё драгоценное, всё милое его сердцу давно уже сосредоточилось в незыблемой черте высоких и неприступных стен древнего Крайдана, в тесных, сыроватых его кварталах, где каждый угол, каждая мощённая сантарским булыжником пядь дышали незабвенной памятью.