Хоруда ехал верхом на белоснежном грацибале по кличке Урбас, великолепном ездовом коньке в силу особенностей чудной породы привычном к долгим и многотрудным путешествиям. Сию «дивную тварь о четырёх копытах» он получил даром в знак благодарности от некой мадам Кинеберги, почтенной вдовы из Флутвиля, доброй и богатой женщины, не без связей в почтенном обществе средней руки дворянства, давнишней знакомой, почитательницы и тайной воздыхательницы, коей он, чаще посредству личной переписки, преданно служил милостивым утешителем в добром совете, помощником в финансовых делах и редким, но столь желанным любовником.
Красивый, статный конь в добротной сбруе, несмотря на распутицу, дурную непогодь и семипудовую кургузую ношу расползшуюся поверх новехонького седла красного сафьяна, ступал легко, играючи, почти что парил, точно единорог, везущий Лесную Матерь ко жертвеннику Бога Лесов Энанду.
«Ещё бы он не парил, — скользя взглядом от конька к господину, с завистью думал конюх-горбун Плукка, — скотина жрёт обильнее иного лорда, а уход за ней таков, что не за всякой графиней так ходють. А какой наряд у него, какое убранство – матка божья! В общем, свезло копытному: не пашет, не воюет, товарец на ярмарку и рынок не возит, знай себе гуляй, копытцем свежий тракт меси, аки пышно тесто. Один лишь незадача – жирного борова всюду на хребте таскать. А ведь, признаться, он последним годом разожрался, что зимний хряк пред убоем, – поди, пудов семь-восемь на вскидку. А хребтинушка-то у сей животинки, аки и всякая иная часть, – тонкая, изящная, словом, лебяжья. И весь он, точно из хрупкого белоснежного мрамора иль горного хрусталя высеченный – гляди, преломится…».
— Чего пялишься, горбыль сальный? — дерзко вопросил Хоруда, приметив, что слуга, семенивший подле, смеха ради, на одноухом ослике, пристально смотрит на него, да ещё и чего-то вышоптывает под нос. — Чего шепчешь? Ни порчу ли, ни сглаз ли кличешь? Ась? То-то смотрю лихоманка меня с утра потрёпывает. Вот он простой народ: ты ему добро, ты его за волосы из дерьма, а он…
— Что вы, господин, да я не в жизнь… — опешил слуга, поколебался, зачал заикаться, как от детства больной, зажевал сухими губами, побледнел, сник…
— Задумался просто, — подмог Гвидон, всегда заступавшийся за прилежную, неповинную дворню.
— Истинно что, Бог свидетель, — дрожа осиновым листом, подтвердил горбун, и с видом глубокой признательности перемахнул глазом на Гвидона. Поджарый седоусый старик с лицом сухим и гладко выбритым, в пространном берете, походившем на шляпку гриба, темнозубо улыбнулся и, подмигнув, поравнял свою худосочную чубарую кобылку с хозяйским коньком.
— Ты не задумываться должен: умственное твоё долото не точено. Ты доглядывать должен к чему приставлен, а не пялится почём зря.
— Не серчайте, ваша милость, — утирая выступившую вдруг испарину, раболепно лепетал Плукка. На не красивом, грязном лице его, заросшем тугой пучковатой шерстью подрагивала извинительная полуулыбка. Из-под нижней губы торчал наперёд кривой зуб. — Я ведь не имеючи злого умыслу…
— Плевать я хотел на твой умысел, — Хоруда устало отмахнулся рукой и поворотил раздражённую, подрыгивающую брылами физиономию. — Глаз не мозоль, пшёл прочь…
— Аки прикажите, ваша милость. — Конюх, радостный в душе, что обошлось, поспешно ретировался в сторонку и малость по отстал, от греха подальше.