Чёртов сундук 1.3
— Он сведёт меня с ума, — сетовал Хоруда, пяля в непогожее небо рыбьи глаза.
Тонкий, бесцветный голос его, придушенный простудой, звучал приглушённо, точно доносился сквозь каземат. Выглядел он неважно, да и чувствовал себя разбитым, приключившаяся дорогой хворь одолевала его: воспалённые глаза исходили едкой слезой, толстогубый рот отвисал под непрестанным, тяжким вздохом, сизый пористый нос, испещрённый фиолетовыми прожилками, обильно подтекал; низкий, бугристый лоб источал испарину, а рыхлые, мясистые щёки нещадно полил лихорадочный румянец. От него исходил навязчивый, немелодичный отзвук: он то чихал, точно нанюхавшись табаку, то отчаянно, со свистом гонял по ноздре слякоть, а порой, прибегая к страшным гортанным звукам, пытался вышибить из горла стекавшую слизь.
— Кто, господин, сей отчаянный дерзновенец, что смеет посягать на ваш драгоценный разум? — спросил нотарий, искусно пряча иронию за безликим пологом тихой речи.
Не громкий, слитный голос его, как бы бездыханный и лишённый всякого чувства, звучанием напоминал шелест опавшей листвы в осеннем лесу; было в нём нечто от скрипновения древесных стволов, тревожимых злым ветром, и что-то от поскреба голых ветвей о забранные ставни давно покинутого жилища.
— Право, Эшухан, у тебя вовсе нет сердца. Уместны ли теперь твои шутки, когда мне так дурно? — Хоруда приставил ладонь ко лбу, неодобрительно качнул головой: лоб показался чрезмерно горячим. — Не уж-то жар? Проклятый дождь пригнал лихорадку, решил-таки доконать бедного старика.
— Прошу великодушно простить мне мою маленькую вольность, — поспешил оправдаться нотарий, всегда тонко чувствовавший грань дозволенного в обращении с благодетелем, которому многим был обязан. — Я лишь пытаюсь развеселить вас. Мой драгоценный батюшка, да упокоится бессмертный дух его в звёздных чертогах Нунгаса, говаривал так: «Бодрость духа – первое лекарство, а уныние и тоска – смертный яд».
Хоруда вымучено улыбнулся: сентенции мудрого Лулуша, батюшки Эшухана, были им некогда записаны, в совершенстве затем изучены и давно уже не имели власти восхищать ум и лечить душу, от долгого повтора волнующий аромат их иссяк, от них осталось лишь одно звенящее, какое-то ледяное благозвучие, которое, впрочем, тоже начинало испарятся.
Эшухан улыбнулся в ответ, но улыбка на его страшном лице в этот хмурый, дождливый час выглядела особенно мрачно и, казалось, имела под собой вовсе не радость и благорасположение, а нечто иное, потаённое, зловредное и, быть может, даже коварное. Впрочем, так только казалось от непривычки: нотарий, давно соделавшийся частью семейства, несмотря на свою природную сдержанность и даже некоторую холодность, питал к старому банкиру исключительно тёплые, преданные чувства.
Эшухан, как он сам иногда говорил, «имел честь» принадлежать к народу эшрупов – древнейшему из ныне живущих народов мира, – и потому обладал весьма необычной внешностью, имеющий власть одновременно отталкивать, вызывать омерзение и пугать непривычный глаз.
Истощённый худобой, не складный он превосходил ростом северянина и был столь высок, что средний араец едва ли доставал ему до груди. У него было узкое, длинное тело, костлявая спина и чахлая, впалая грудь. Меж нешироких, сутулых плеч на долгой шее покоилась большая яйцеобразная голова. Руки-нити, точно вовсе лишённые мышц, спускались ниже колен, а запястья и стопы, как и пальцы на них, нарушая привычные пропорции, выглядели чрезмерно вытянутыми.
Костистое, безволосое лицо его, с мелкими, смазанными, точно пожранными огнём чертами, было матово серое и как бы мертвое, точно и не лицо живого существа, но посмертная маска, которой чуждо всякое эмоциональное движение. Жизнью в этой причудливой плоти с избытком полнились глаза: мелкие, глубоко убранные в глубь черепа, лишённые ресниц, не моргающие, они недобро поблескивали изумрудным пламенем из-под голых надбровных дуг.
— Не шибко ты преуспел: на душе как-то… — покривив лицом, Хоруда издал губами какой-то цокающий звук, чем заставил конька навострить ушко, — срамно и тошно.
Эшухан раскрыл рот, чтобы оправдаться, – рот, больше походивший на земляной провал или на трещину в горной породе, с синеватыми губами, точно у покойника и двумя неплотными рядами мелких сероватых зубов. Но Хоруда опередил его.