Чёртов сундук 1.4
— Уж больно мрачная мысль, господин, — молвил Эшухан, одёргивая перчатку, — недуг говорит вашими устами.
— А за недугом всегда кроется бес! — раздался резкий, хриплый голос, точно где на суку прокаркал исподтишка дряхлый, недужный ворон.
Хоруда вздрогнул, на лице его, застигнутом врасплох, повисла пуганная мина, сердце чуть было не опрокинулось в пятки. Помедлив, он обернулся и ошалело воззрел на «сей блажной, неудобный уху источник гадкого шуму»: шагах в пяти, проваливаясь по голени в зыбкую грязь, шлёпал босоногий, оборванный старик – то ли паломник, то ли скиталец, то ли запросто нищеброд, прибившийся к торговому поезду и невесть как затесавшийся промеж тесной свиты.
На нём, точно на огородном пугале болталось гнилое, зловонное рубище, неловко состряпанное из разрозненных обрывков ткани. Увечный телом, уродливый лицом, мокрый, грязный, уязвлённый отвратительными болячками, он смердел тошнотворными нечистотами и кишел всяческой непотребной живностью, какую только смог собрать на своей бренной плоти в притонах грешного мира.
Гектор Варда, приметив оборванца ещё у моста через Ярву и не чувствуя угрозы, всё же не спускал с него зоркого глаза, под драпотовым плащом волосатая рука его спокойно сжимала полуторный клинок доброй маргварской стали, готовый в любой миг обрушится на прикрытую войлочной шляпой голову нищего.
— Кто этот страшный недочеловек? — возмутился Хоруда, пытаясь усмирить взбунтовавшееся сердечко и с омерзением озирая дерзкого бродягу, и видом, и запахом больше походившего на поддавшийся тлению труп.
— Неведомо кто, — сказал Гвидон, прыснув сквозь зубы смешком. — Быть может, леший?!
Дохнувший ветерок на лёгком крыле помимо запаха сырой земли и воспарявшей лесной зелени пригнал отвратительные миазмы человеческих испражнений и сочащихся гноем ран. Народ ругался, куксился, крутил головами, фыркал по-кошачьи, примкнул к чутким ноздрям кто табачные пальцы, иной – сальные, пропахшие костерком рукава.
Уткнувшись носом в пряную травяную подушечку и едва поборов рвотный позыв, Хоруда поспешно отвернулся, дабы не лицезреть мерзость человеческого запустения и одичания.
— Леший так не смердит, — подхватил Эдельгар, сподручный Гектора, впервые сопровождавший господина дальше городских ворот и очень от того гордый, — это какая-то иная нечисть, по резче, по забористее…
— На вроде гнилого табаку из чёртовой подмышки? — подобострастно вопросил горбун Чика, встревавший во всякий разговор, какой удавалось заслышать.
— На вроде…
— А то ты ведаешь, яко леший смердит, — усмехнулся Гвидон, с доброй завистью кося подслеповатый глаз на плечистого, крепко сбитого юношу.
Закусив чёрствым суржиком, перепачканном в утином паштете, и выкушав тайком медовую чарку, припасённую ещё из дому, он пребывал в добром духе, утро напролёт шутил, пел в полголоса песенки и подбадривал всех кругом, несмотря на «окаянную ломоту в коленях и пояснице».
— Господь миловал, но говорят…
— Говорят прибился у переправы, — вклинил со стороны скрипучий тенорок.
Эдельгар бросил за спину неприязненный взор, отмеченный тенью немой угрозы: ехавший позади него верхом на сером в мушках коньке, сухопарый мужичок в ушастом чепце с вострыми, маслянистыми глазками, кривым носом и клиновидной пшеничной бородкой на воровской физиономии, только осклабился в ответ и, плутовски щуря левый, отмеченный косым шрамом глаз, сморкнулся в руку.
«Экая висельная рожа, — с отвращением подумал Эдельгар, — такую не сразу запамятуешь».