— Говорят… — продолжил он громче прежнего.
— Говорят, — вновь встрял неугомонный ухогрей, — честные людишки видали вчерась, яко сей поганец над постоялым двором в предрассветной мгле кружил. Говорят, у него под хламидой целый не щипанный хвост да копыта, бишь не человек он, а сущий чертяга.
— Слышь ты, чертяга конопатый, — поворотившись в седле, краснея лицом, раздражённо проговорил Эдельгар, — поди-ка прочь, покуда зубы целы.
— Но-но, батенька, не извольте брызгать слюной: и без того большак нынче дюже слякотен, як бы не сверзнуться, — насмешливо дерзил ухогрей, сцеживая дождевую воду с тощей бородёнки.
Сердце Эдельгара вспыхнуло, зашлось, вмиг пьяным соком вскружило голову, мятежом охватило душевное нутро. Он обернулся, вцепился в наглеца взглядом, точно абордажным крюком: ухогрей оказался не робкого десятка, пялился в ответ дерзко, насмешливо. Нахлынувший гнев исказил гладкое, безусое лицо юноши, придав ему воинственный вид.
— Ещё слово, плюгавый, — сквозь зубы выговорил он, приостанавливая конька, и касаясь дланью навершия меча, — и башка с плеч! Уяснил?
Горячий, смелый, он и сам был охоч до развесёлого кабацкого мордобоя и никому не спускал обиды, хотя и приходилось порой за это платить, то монетой, то телесным здравием, а бывало и собственной свободой, ведь не даром в сырых подвалах «Козлиной Ноги», юго-восточной башенки Крайдана, с давних пор пользуемой в качестве городской тюрьмы, стражники из местных цеховиков снисходительно кликали его «милым другом» и «драгоценным постояльцем».
Но на сей раз он не горел желанием мараться, к тому же не знал, как отреагирует на сей произвол его щедрый наниматель, велевший «блюсти по тракту добрый чин и всяческое приличие».
— Ишь какой, грозный, — с издёвкой кинул в след ухогрей и потёк, потёк вспять человеческой реки, исчезая за широкими фигурами конных.
— Сукин сын, — чуть слышно проговорил Эдельгар, сплёвывая наземь, — едва до греха не довёл.
— Покойнее, покойнее надыть: нерв он ведь не кузнецким молотом из стальных полос кованный, он тишину любит, — мягко, по-отечески тепло присоветовал Гвидон от старческих седин своих.
«Ох уж эти нищеброды, — думал тем временем Хоруда. — Как их только земля носит. Почто ты их терпишь, Господи, ведь ничего доброго от них нет, ничем людям твоим они не полезные: не сеют, не жнут, ни меча, ни посоха во имя твоё не подымают… стыд один, да срам. Человек – образ божий. Благолепие должно на челе его быть начертано. Велено ему быть чисто выбритым, умытым и по временам умасленным святым елеем. А этот что? Скот скотом! Истина что: хуже чёрта видом, а воняет, аки козлячие потроха на солнцепёке. Тьфу, мерзость прокажённая!».
— Кто ты, мил человек? — спросили оборванца.
— Я-то?
— Почто треплешь, аль глухой? — подхватил слово сухощавый, с кривым, рубленным лицом и крысиными глазками.
— Не жалуюсь, — смиренно ответствовал странник. В дебрях спускавшийся до пупа, сивой с прожелтью бороды он ловко изловил шуструю живность и, тут же порешил её, хрустнув на бугристом черноватом ноготке.
— Так и не жалуйся, говори, коли чуешь шкурой плеть, — грозился с коня крысиный глаз.
— Я братцы, не ангел божий, — сморкнувшись в руку и мазнув себя по плечу, со всей серьёзностью в голосе заговорил старик.
— Это мы уж приметили, — встрял какой-то горбоносый шутослов в долгохвостом капюшоне с пелериной, украшенной зубчатыми фестонами, переглянулся с окружившей старика толпой ротозеев, — воняешь больно люто, не по-ангельски. — Народ громыхнул со смеху. — Да и виду с тебя никакого нету, срам один, да и только.
— Да никак тебя сама Преисподняя отрыгнула, дедко? — шутливо вопросил смуглый чубастый детина – косая сажень в плечах, в малиновых шароварах, гнутых сапожках и рванном полукафтане, давно потерявшем цвет.
— Да нет, сынку, не Преисподняя, я плоть от плоти и кровь от крови мирской, такой же, аки и вы, грешный человек, — со всем добросердечием и искренностью признался старик, перескакивая бельмастыми глазами с одного вершника на другого и ворочая дремучей головой, больше походившей на заросшей лишаём пень. Голос у него был добрый и ласковый, как бы полный отеческой любви ко всей земной твари.