— Загибаешь, дядя, — сказал крысиный глаз, уязвлённый таким неожиданным сродством. — Ты свою неумытую рожу с пристойным людом не ровняй. Поди-ка лучше искупнись.
В следующий миг он подскочил к старику и опрокинул его в лужу. Раздался многоголосый трубный смех.
Зрелище ненадолго привлекло внимание, заставило Хоруду улыбнутся, но также скоро яростная, воинственная вонь, источавшаяся больным и немытым телом старика, подхваченная ветром, обрушилась на тонкое обоняние купца с новой, несокрушимой силой.
— Бога ради, кто-нибудь уберите его с дороги прочь, — взмолился Хоруда. — Как бы чего дурного не подцепить…
Травяная подушечка, выскользнув из его коротеньких толстых пальчиков, упала в грязь. Кто-то из слуг кинулся, чтобы спасти безделушку, но та угодила под копыта и безнадёжно пострадала.
Чёртов сундук 1.5
Тем временем поезд остановился, тракт на изгибе, где часть берега подмыло разбушевавшимся ручьём, мало по малу стал запруживаться. Потеряв в яме колесо, встала фура, тяжело гружённая железными болванками. На изгибе в узком месте обойти её было не просто, опасно маневрируя, приходилось проявлять чудеса ловкости в управлении подводой.
В сотню глоток скликали умельцев из плотницкой артели, возвращавшейся с юга в родные пенаты после пятимесячного подряда. Хозяин драгоценного металлического груза, прилюдно потрясая обвисшими брылами и увесистой мошной, умолял оказать помочь, заклинал работных Всечестным Небом и самим Творцом Вседержителем. Древесных дел умельцы, окинув унылым взором увязшую в грязи деревянную тушу, сочли её погибшей и только развели руками, сказав, что «потребный почин возможен токмо в недрах мастерской». За часть прежде обещанной за почин суммы, плотники предложили помочь в скорой перегрузке товара. У хозяина имелось ещё несколько телег поменьше, но хотя они не были забиты под завязку, оставалось неизвестным выдержат ли подводы лишние пуды груза. Не имея иного выхода, поразмыслив, он всё же решился пойти на риск.
Когда артель взялась за работу, наступило полное бездвижие, возникла неимоверная толчея. Зачался балаган, шум и гам, как в базарный день. Хлёсткая ругань, перебранки, смех и спор. Одни людишки, воспользовавшись моментом, не покидая транспорта, взялись за перекус: кто варёное яичко извлёк из-за пазухи, кто краюшку хлебца из дорожной сумы, иные выкликали соль; другие, покинув седло, справляли у самой лесной кромки приспевшую нужду. Над головами плыли едкие шуточки и сизый табачный дымок дюже воскурялся от десятка начинённых наспех глиняных и деревянных трубок.
Щекастый паренёк с золотистым вихром на крутом лбу, тонкими девичьими бровями и мечтательными васильковыми очами, развалившись на рогожном куле по верх тесной, уставленной поклажей телеги, задорно взыграл парой сопелок; откуда-то из тумана, поражая ядом веселия уставшие души, отвечала ему бойкая жалейка.
— Эх, во барабаны бы вдарить, аки следует, — сказал толстомордый лысый мужик в добротканной суконной сряде, отороченной бобром, — ритму, жару задать: глядишь и работа скорее пойдёт.
— Барабанов нетути, братец, — щербато улыбаясь, просвистел с конька сосед, кулачный боец-мордоворот с расплющенным ухом и подсвеченным глазом, — а в бубен зарядить могу, коли хошь. — И новая волна задорного, жизнерадостного смеха, перехлестнув чрез борт, покатила с воза на воз, с коня наконь.
— Ну чего встали, люди добрые, — басовито вопрошал из седла, молодцеватый дородный купчина в голубом шапероне, с окладистой огненно-рыжей, как пожарище бородой, — аль никто никуда не поспешает? — До средоточия запруды он ещё не добрался и никак не мог понять причины простоя. Голос у него зычный, как у архиерея, стан могучий, как у богатыря. Под плащом с позолоченным, в каменьях аграфом – завидный атласный кафтан переливался. Под молодцем, всем на зависть, звучно гоняя ноздрями пряный лесной дух, ходил широкогрудый конь буланой масти, отменных статей и редкой красы.
— Ваша купечество, чего глотку почём зря рвать, разиньте светлы очи, — скрипя зубами, с наглинкой объяснял кто-то из работных, пользуясь своей в толчее неподступностью, — тутась тележенька почила, вот товарец перебрасываем. А покась извольте потоптаться, где стоите.
Какая-то ошалелая баба с чёрной бородавкой на носу голосисто поносила с воза никудышного и замухрышистого своего мужичка. Остервеневшая, вкусив безответной крови, полагаясь на мужнюю робость, она ругала его из души в душу, на чём свет держится и сдабривала непристойную брань смачными подзатыльниками, заушениями и плевками. От побоев мужик большей частью по приобретённой сноровке увёртывался, а вот ядоносная слюна падала точно в цель – то в глаз ляжет, то по ланитам хлестнёт.