— Тележка-то на бугре скакнула, — в захлёб объяснял любопытствующим очевидец, однорукий дед, Ховра, которому три зимы тому назад перебило руку на мельнице, — и всё что в ней ни было такожде скакнуло. А было в ней, окромя ящиков, мешков и клетей, сам хозяин, старина Гутферт да старый кот Мурза. Подскочил, значит, Гутферт, аки из котелка ошпаренный, да и брякнулся задом на куриную клеть. А там за решеточкой почивали несушки, три подружку-пеструшки. Почивали, почивали да неповыпочивали… Словом, раздавил их Гутферт насмерть… Старуха кричит ему: «А ну-кась дыхни, пёс ветхий! Коли пьян, убивать буду до смерти!». А Гутферт, прикрываясь невесть откуда взявшимся щитом, с рисованным по верху хербом – петух какой-то намалёван во пламени, отвечает ей: «Уймись старая, не позорь седин моих пред честным людом. К тому же, должник я, дура: не дай Бог прознают о мягкости моей супротивники – хлопот не оберёшься».
— Убил, убил, окаянный, — задышливо распалялась жена, ударяя тяжёлыми, мозолистыми дланями в крутые бёдра, точно в колокола, — и что мне таперь прикажешь с ними делать, ведь таперь они яичек не принесут, таперь они на одно токмо годные, — выла она, раненой волчицей, потерявшей лапу и весь свой волчий выводок.
— Супу, супу наваришь, дура бесноватая, али холодца, — дерзко отвечал Гутферт, набравшись у толпы храбрости и утирая усы от браги.
— Из тебя, старый ты козёл, суп я варить буду, суп козлячий с потрошиною да без мозгов! — продолжала осатаневшая баба.
Лютый гнев её был близок к экстазу: её ударило в багрянец, она дрожала всем телом и задыхалась. Народ с любопытством ждал чем покончится смехотворное дело. Кое-кто делал ставки, что баба непременно прикончит мужика, а другие ставили в обратную.
— Из тебя-то, ведьма косорылая, поди супа-то не выйдет, — хохоча, укоряла толпа, — миру конец придёт, покуда весь яд из твоих жил вываришь.
Век не битым, чутким до обиды ухом, прослышав поносные мужицкие словеса, матёрая баба ухватила с воза жердь подлиннее и, кинувшись на говорунов-обидчиков, принялась молотить по загривкам, не разбирая кто прав, а кто виноват. Проворная впервой же атаке приголубила семерых зазевавшихся: двоих смачно по голове на повал, ещё двоих отходила по загривкам, остальным просчитала рёбра, а одного ловкого вертлюжка достала лишь до лодыжки сучковатым краешком, но спотыкнувшись он разбил о тележный борт нос, выбил начисто передние зубы и залился кровью, точно его огрели палицей по затылку.
Одной скромной старушке, возлежавшей рядом на возу, сделалось худо от кровавого вида, пришлось отпаивать её травяной настойкой.
Отвлёкшись на ошалелую бабёнку, народ уже позабыл валявшегося в луже нищеброда, он как-то вдруг сделался неинтересен им. Уворачиваясь от летающий по верх голов оглобли, сквозь непристойный дикий хохот и обильное слёзное течение, на перебой мужики давали непутёвому Гутферту советы, как следовало поступить с распоясавшейся жинкой: одни присоветовали нещадно пороть её ивовой лозой, вымоченной в огуречном рассоле; другие настаивали на кулачном побиении; третьи, противники кровопролития, «чтобы выветрить из озлобленной башки дурь», сходились на том, что «сию неуёмную бабицу, связав, посадить в тёмный чулан на хлеб и воду сроком на три седьмицы».
На диво, средь торгового люда оказались и такие изверги, которые предлагали сжечь подопечной пятки, «дабы больно и даже совсем невозможно сей злоязычной ведьме было ступать по матушке-земле». Подвернувшийся под руку монашек Кутберт из свиты игумена Арвиталя, грешным делом не отказавшийся бы «поглядеть на полное телесное её, ведьмы, сожжение», всё же примиряюще предложил сойтись на розгах, вымоченных в святой воде, «дабы не токмо чинить один сплошной телесный вред, но и выхлестать из больной души, сковавшего её беса-мучителя некоего Хлантокора, демона злословия, нечестивой, богохульной речивости, окаянного словоблудия и всяческого иного словесного непотребства».