Словам монаха вняли, аки словам третейского судьи и, договорившись, принялись всем миром ловить словоблудницу. Но баба, почуяв гибельный позор роскошным своим телесам, укусив за щёку до самого мяса, первого кинувшегося на неё смельчака, бросилась в лес и там, прильнув к ежевичному кусточку, затихорилась, хитро поводя ухом и стараясь унять сердечный бой.
Чёртов сундук 1.6
— Дорогу, дорогу, — кричали куда-то поспешавшие конвоиры.
Они шли в галоп по краю, точно угорелые, трепыхая измокшей синью плащей, плеская кругом себя дорожную хлябь. Они изрядно залепили людскую толчею грязью, народ швырял им в спины бранные окрики, а один раскорячившийся у кромки бедолага покатился кубарем под откос.
— Пронеслись, аки попы по чумному кварталу, — утирая брызги с лица, посмеивался Гвидон, — аль чего приключилось в голове то?
— Будь покоен старче: коли приключится, скоро дознаешься, — успокоил Гектор, оправляя перевязь.
— Типун тебе, добрый человек на добром слове. Мне бы до горячей миски дознаться, да кости в шерсть обернуть. И хватит с меня…
— Ну всё, кончена потеха, — в конец потеряв терпение, гаркнул Хоруда на столпившихся, бездействующих слуг. Озорная баба понравилась ему куда больше зловонного нищеброда: не взирая на противную бородавку, у неё были голубые, со злой искринкой глаза, крепкие бёдра и широкая, вольно колышущаяся грудь. — Эй вы, там, нечего глазеть, шевели копытами.
Хоруде и его скромному поезду повезло оказаться по ту сторону запруды, а потому на месте их держало лишь праздное, развесёлое любопытство. Плотницкая артель уже успела порядком употеть от рабочего пылу, но разбитая фура никак не желала обнажить пустое дно. Монашек Кутберт опытным глазом прикинул, что работа будет кончена не раньше, чем догорит одна полуторная свеча, будь она тотчас зажжена. Мэтр Арнолиус, сухощавый, крепкий старик, жадно глотал из глиняного жбанчика ядрёный прохладный с хреном квас, утирал усатый с прожелтью рот, перекошенный неведомым недугом, и то и дело подбадривал криком своих молодцов. Кожаный мешочек, отягчённый серебренным задатком, почивал за пазухой и грел ему сердце, как может греть одно только серебро.
— А странник-то, глядите-ка, кажись всплыл, — прокричал монашек Кутберт, ощипывая когтистой, перепачканной в копчённом гусе пятернёй, козлиную бородёнку, — часом не отошёл ли?
Народ вновь пристал к обочине, прилип к шаткому, обрывистому её краю, аки банные листья, не удержавшиеся на ветхом венике. В одночасье всяким овладело наглое любопытство.
У накренившейся над оврагом молодой рябины в пространной лужице, длиной в две маховые сажени, бездвижно, тощим нутром к верху, точно сухое поленце плавало, обряженное в рубище человеческое тело. Очи, запавшие в глубь черепа, были зажмурены, губы, провалившиеся в беззубый рот, накрепко сомкнуты, не трепетали крылатые ноздри. Казалось, дыхание жизни навеки покинуло этот скорбный лик и бездвижие смерти, объяв его, уже колдовало над чертами покойного, злым резцом своим правя их на свой особенный кукольный манер.
Над мутной гладью, под тихим вздохом нечаянного ветерка мерно полоскалась длинная, густая борода. Средь её дремучих серых и желтоватых лесин, чуя стихийный конец, шевелилась отвратительная живность. Вдруг, прошмыгнув меж конских копыт, протиснувшись средь частокол человеческих ног к новопреставленному подбежала хромая, худосочная собачонка, прибившаяся к каравану ещё у Чёрного Хутора. Повиливая хвостом, прижимая уши, она зашла в лужу и, жалобно поскуливая, смачно лизнуло старика в лицо. Учуяв близкое спасение, хитрая вошь тут же покинула потопляемую бороду и перекинулась на нечаянный мохнатый ковчежец.
— Жуйка, тупая псина, а ну пшла отседа, — хрипло ругался какой-то трясущийся старикан с испитым лицом и огромным фингалом под глазом. — Чего пристала, не видишь чтоль, кончился человече… Иди, иди кому говорят. — И старик принялся отгонять собаку, тыча ей в костлявый, впалый бок острием палки.
— Так может и не сдох вовсе, — усомнился народ, — у животины никак чуйка, животину не проведёшь.
— А что ж тогда?
— Як что? Притворяется! Ждёт покудова отвалим…
— Чушь не мели… Я на своём веку вдосталь покойников повидал и всякой масти. Говорю вам, истинный труп.
— А я на днях было тёщу выносил – вылитая, ей-богу, — божился хромой, нерослый мужичок.