— Почто врёшь, выкормышь зловредный, жива-здорова тёща твоя, — раздался из толпы гулкий бабий окрик.
Грешным делом, народ хохотнул, да и как было не хохотнуть, когда тут такая оказия. Приняв чинный вид пред мёртвым телом, заспорили: одни говорили, что старик умер и нужно, следуя обычаю, скорее предать его земле, ибо бросать труп на дороге богоспасаемому народу негоже, да и к тому же примета худая; иные клялись бельмом и кричали, что нищеброд вовсе не почил, а только водит их всех за нос.
— Нам всё равно жив он, иль мёртв, — объявил Хоруда, понукая конька, — А ну ходу, ходу поддай… А кто отстанет, тому за место прокорму на привале – дубовой коры в миску. Все слыхали?
Несмотря на безобидный и жалкий вид нищеброда, никто не желал к нему приближаться, какая-то робость взяла толпу: одни ссылались на брезгливость перед зловонным телом, другие взирали на его не движение с суеверной опаской. «А мало ли чего бывает, — размышлял мужик, почёсывая сопревший под колпаком затылок. — А вдруг в него уж злой дух вошёл, гляди, кинется и клыками шею прикусит. Тогда что?».
Наконец из толпы вытолкали паренька именем Ртишек, а прозвищем Плясун, велели ему по жильному биению удостоверится в смерти старика. Смелый, порой дерзкий с человеком живым, он как-то оробел пред зловещей неподвижностью мертвого тела. Паренёк повернул вспять, воспротивился, но завидя в хозяйской руке сыромятную плеть и припомнив недавнее с ней тесное знакомство, поддался на уговор. Не так давно шибко он опаскудился пред хозяином: хотел бежать и дочку его за собой увлечь, но был вовремя разоблачён, сыскан и до потери сознания бит дворовым катом.
— Да ты рукой, рукой его потрожь, ущипни что-ли…небось не бешенный, не вурдалак, не укусит тебя, — подзуживали со стороны.
— Слезь да ущипни, коли хочется, — артачился Ртишек, потрясывающийся рукой утирая сопливый курнос.
— Время – не проволока – не тяни, проверь дышит, аль нет, — напирал хозяин, знатный рослый пузач в длиннополом кафтане и куньей шляпе.
Ртишек присел на корточки, уткнувшись носом в рукав, рукой отодвинул косматые седые лохмы старика и приложил два пальца к бескровному виску.
— Ну что? — теряя терпение, спрашивали его.
Ртишек раздражённо шикнул, чтобы не мешали.
— Кажись живой, — тихо сказал он наконец, убирая руку и повернув голову к толпе, собираясь уже подняться в рост.
— Кажись, аль живой? Ты наверняка говори, схоронить надо…
— Ну и бес с ним, оставь, пущай плавает. Коли жив, меньше хлопот, ходу, ходу…
Не успел Ртишек подняться с колен, как вдруг холодная, мокрая рука, вынырнув со дна лужи, точно клешня гигантского краба, цепко ухватила его за запястье и больно сдавило, так что кисть в миг вспухла венами и сделалась бардовой. Ртишек шарахнулся, как ужаленный, но ветхое, сухое тело старика вдруг обернулось неподъёмным многопудовым грузом, точно сама земля держала его. Веки мнимого покойника приподнялись, глаза закатились, обнажив желтоватые с кровавыми прожилками бельма. Заросшие волосами уста разомкнулись, и он, посверкивая редким тёмным зубом, начал отрывисто страшным хриплым голосом, в надрыве, как бы на последнем издыхании отрывисто вещать. Голос этот не принадлежал ему, ибо ни тембром, ни говором, ни манерой, ничем иным не напоминал он прежде всеми слышанного голоса старика.
Нездешняя, спонтанная речь его была чересчур эмоциональна. Казалось вещал её тот, кто прежде тысячу веков томился в заточении безмолвия, в забвении и отчаянии. Он говорил с торопливой жадностью выплёвывая слова, отрывисто и резко, моментом вскрикивал, потом снова понижал голос, бормотал едва слышно и, снова поднимая голос, вскрикивал, не жалея расточал силы, точно это были не его собственные силы, но силы тела лишь на короткое время ему одолженные.
Ртишек кричал, во всё горло, точно ему в руку вцепился волколак и, не в силах сдвинуть старика хоть на вершок, наотмашь колотил свободной рукой по клешне. Два смельчака кинулись ему на помощь, но и они не смогли разжать пальцев старика, точно какая-то неведомая нездешняя сила держала их сомкнутыми на запястье бедного Ртишека. Старика принялись колотить палкой, но это не помогло – на третий удар увесистая дубинка по необъяснимой причине вдруг, точно взорвалась изнутри и разлетелось мелкой щепой. Уже в серых сумерках блекло вспыхнул меч и в этот самый момент старик вдруг притих, разжал и уронил руку. Ртишек плюхнулся в лужу, вскочил на ноги и, не помня себя от страха, дал шального молодецкого стрекоча. Он бежал, как заяц, улепетывающий от борзой, кувыркался и падал, но никто не смеялся и не шутил над этим его бегом.